gototopgototop

Последние комментарии

RSS
На траве дрова PDF Печать E-mail
Проза - Диксон Виталий

...вывалился во двор, ухватился за колун и всадил его со всей мочи в монументальную сосновую комлевую дуру. Или дурака. Всё равно дерево. Хоть и бывшее.

— Да пропадите вы все пропадом, проповедники хлёбаные!

Полчаса махался, час... Чурка за чуркой. Без передыха, без перекура — колун, клин, топор... Хрясь!

— Это тебе!

И очередной чурбак разваливался пополам.

— А это тебе!

Небрежная гора полешек росла, точно пожар, только наоборот, в обратном порядке, в котором минус да минус даёт плюс.

Взмок, рубаху скинул — и опять за эту колючую, вроде обиды, работёнку.

На крылечко жена вышла. Удивления в ней и тревоги при¬мерно пятьдесят на пятьдесят.

— Ты чего это, Валерьян?

— Ничего... Не глазей под руку... Иди, Леонорка...

— Ладно, я пойду. Только ты Вовку не зашиби. Возле тебя вращается, потомок наш... Вовка, ты чего это задумал, Кулибин?

— Ничего, — ответил потомок. — Не глазей под луку...

Снял трусы. Намочил в луже. Получилась хорошая тряпка, с которой Вовка полез под трёхколёсный велосипедик. Техобслуживание, называется.

— Ну, мужики! Ну, Кулибины! — сказала Леонорка и удалилась.

— Чего это с нашим папой? — спросила она у дочки.

— А чего?

— Да ты же видела! От телевизора отскочил, как не знаю от кого... Сейчас дрова колет... как не знаю кто...

— А влюбился, — ответила дочка.

— О, господи! Что ты говоришь?

— Очень просто, мамуля. Вспомни Маяковского из десятого класса по литературе. Он писал про это совсем не хило. «Любить — это значит: в глубь двора вбежать и до ночи грачьей, блестя топором, рубить дрова...» Как дальше? Забыла? А еще русачка называешься...

— Силой своей играючи, — закончила мама Леонорка и улыбнулась дочке, студентке, умнице, будущему педагогу, как родители. — Дурочка. Но это не про нашего папу. Он ведь ужасный логик, доча. И его логика такая: рубить — это значит любить дрова... Как можно любить дрова?

— Любить дрова можно, — сказала доча. — Другое дело: любить рубить...

К сумеркам Валерьян управился с колкой дров и предельно изнеможенный развалился на ступеньках крыльца. Руки-ноги врозь, точно разобранные, а вот хорошо Валерьяну, легко, свободно и никаких тревог, и никаких грехов, а почему это вдруг он сделался таким безгреховным — сам не знает, грехи знают...

«Ну, что? — подумал. — Кого испугать хотели? Кого во что перековать намеревались? Меня? Да я любого из вас в два счета уматерю без всякого рукоприкладства. А уж если кто с мечом придет, так тот в орало своё и получит, не извольте сомневаться...»

Так школьный учитель физики Валерьян спустил пары, точнее, отвёл душу, а ещё точнее, свёл личные счёты с международным террористом № 1 по имени Усама Бен Ладен, будь он неладен, и с другими последующими номерами из нескончаемой череды телевизионных новостей, обрушивающихся на него, российское физическое лицо, — невыносимые уже, эти новости, точно размеренные капли по темечку в средневеко¬вой китайской казни, прежде смерти сводящей с ума. Изо дня в день: тьма-тьматьматьмать их в душу... и это уже не эквилибризмы Вознесенского, нет! - это мир как тир — мир миражей — тиражи виражей по формуле чёрт его знает какой... смерть, кровь, катастрофы... И что же в таком случае прикажете делать с самого раннего утра, господа телевизионщики и террорис¬ты? По-вашему, — закаляться как сталь: согнуть спину, опустить руки, протянуть ноги... Хорошенькая физзарядка. Нет? Вот вершки. А корешки? В непредсказуемо точной латыни: террор как ужас и терра как земля. Ладно, terror. Ладно, terra. Но чтобы то и другое — per deum? Так точно. По-ихнему — пердим, по-нашему — каждый день да через день... Убийства, насилия, кораблекрушения, самолёты падают с неба, взлетают взорванные авто... Вполне законченный террариум, где жизнь в ожидании ужаса гораздо ужасней, чем сам ужас... А что оно ещё может, российское физические лицо? Да только то, что ещё что-то может...

Прищуренным глазом метнул Валерьян взгляд на кучу дров: чурок-то привезли на одном грузовике, а поленьев оказалось аж на целых два. И вот все эти бывшие дубины стоеросовые, все эти бывшие пни тупые, эти чурки неотёсанные, эти чурбаны суковатые... — все они будут не синим пламенем гореть, но приветливо потрескивать, излучать пахучее благодарное тепло и выгонять из печи печаль нечаянную в пору косноязычных вьюг... А женщина у печи, а женщина не постылую скороварную готовку сочиняет, нет, женщина хоть и с простой картошкой общается, с картошкой в принципе, в мундире, в кафтанчике... не это важно, а важно то, что женщина воркует при этом: картошечка ты моя, беленькая да рассыпчатая, вот уже идёт с работы мой любимый муж, он устал, потому что он ужасный логик, на его физическом лице обыкновенным русским языком написано, что он сам себе союз и предлог, подлежащее и сказуемое, имя существительное и имя собственное, а дети наши уже дома, а я тебя чищу, картошечка, кожурку снимаю тоненько, не обижайся, уваривайся, ты же для нас, вот и отдавайся, как я отдаюсь дому, вся, без остатка, а то, что лю¬бовь — не картошка, её не выроешь в один приём, как замечал комсомольский поэт Александр Алексеевич Жаров, — так это он погорячился, с поэтами такое бывает, что подрываются, как на мине, на собственном сердце, а пеняют на картошку, которую, оказывается, тоже можно любить... А после «Спокойной ночи, малыши», и после полуночи, когда большие и маленькие люди уснут безмятежно, настанет черёд древнему дереву, лист¬венничному срубу, хранящему память староотеческого дома: спите, спите, дорогие мои, беспокойные да шебутные, вас учили — как там в Чили? — и отучили видеть то, что творится под собственным носом, и вот уже ваша личная свобода трепещет от ужаса подолом своих разноцветных знамён, и хромает всё с ноги на голову да с головы на другую ногу, а, кажется, море по колено, и проблемы по плечу, и жизнь по карману, и интернационал по это самое, прости господи, но войны, и катастрофы, и стихийные бедствия наделяют множество людей одной судьбой и тревожностью как чертой национального характера, — не слишком ли дорогой ценой обходится место под солнцем?.. — так что, постучите по дереву и, отведя душу, приведите обратно, чтобы не спать кошмарами, спите снами добрыми, как мы, тёплые стены старого дома, спите снами, спите с нами, и да пребудет с вами сначала доверие, затем вера, а потом спокойная уверенность, как вон у тех ежеминутных боженят, что прячутся за циферблатом часов-ходиков...

Скромный, скоромный смысл коромысла: закон равновесия. Нет?

Это случилось в июльском однажды, в большом, околомиллионном городе, в котором среди каменных хрущоб ещё прячутся зелёные островки с домишками, где все удобства на дворе, на дворе трава, на траве дрова...

...и семь ангелов за правым плечом, семь чаш гнева божьего на семь смертных грехов, семь пятниц на неделе, семь бед — один ответ, семь раз отмериваются пяди во лбу, наконец, «семь-сорок» в без двадцати восемь пополудни...

...и неиссякаемые дедушки на скамеечках — все судачат про объединённые арапские эмираты, про Биг Бен и Бен Ладена, про войну в Кювете да про бурю в пустыне, кому-то афганский Хекматияр очень не по душе, кому-то сокращённый хек не по карману, но что характерно? — если кто-нибудь нам на что-нибудь наступит, так уж мы всех этих наступальщиков замочим в сортире без вопросов, всех террористов и прочих хоттабычей, с усами и без усов, с ладаном и без ладана... но вот уже опять нам беспокойство и международное волнение подбрасывают: израильский премьер Иегуди Барак заставляет весь мир нерв-ничать, потому как фамилия у премьера означает «молния» на еврейском языке, бабахнет сдуру эта молния на Ближнем Востоке — и не гуди, барак, где-нибудь на нашем Дальнем... ну, де-ла-а-а...

...и еле-еле душа в теле новейшей японской марки, и, как заметил поэт, «над городом неспроста телевизорные антенны как распятия без Христа»...

А с голубого экрана журчит с грацией мхатовских стариков речь белобородого архиепископа:

— Надо эту ламбаду максимально минимизировать!

Всё! Докатились. Уж если святые отцы от лампады добрались до макси-мини... Докатились. Отступать некуда — позади социализм. А мы на шарике, на шаре — как на плавающей мине... Но вот что вселяет вселенский оптимизм: подрывается человек не на мине, а на собственном сердце. Тикает оно, тикает, секундочки как будто целятся друг в друга. И вдруг... Нет?

 

Для добавления комментариев, пожалуйста, зарегистрируйтесь. Затем, войдите, как пользователь.

 

Меню пользователя

Авторизация



Кто онлайн

Сейчас 144 гостей онлайн

Лента новостей кино