gototopgototop
Главная Проза Парфенова Нина Мужская профессия (рассказ)

Последние комментарии

RSS
Мужская профессия (рассказ) PDF Печать E-mail
Проза - Парфенова Нина

 

Она сидела в тишине пустого кабинета, бездумно глядя на огромную фотографию, висевшую на стене. В тонком льду, покрывшем озерко, очертаниями напоминавшее распластанного зубра, отражалось белое солнце, косыми лучами прорывавшее облака, лежавшие на горах. Ватными клочками они спускались по склонам, ползли вдоль них и таяли, на смену им приходили новые… Сквозь лёд по берегам озерка пробивалась трава… Странно было видеть всё это застывшим по воле фотографа, ведь столько чувств, мыслей и эмоций, страха, боли и радостей вызывал этот пейзаж, когда она наблюдала его, находясь по другую сторону горной долины… Что ж, теперь об этом можно было только вспоминать, ибо забыть было просто невозможно, не говоря о том, как это описать, чтобы те, кто будет смотреть передачу, испытали то, что испытали они…

 

 

Разноцветные облака, белые и серые, подсвеченные изнутри розовым, иногда переходящим в сиреневый, наплывали из-за гор, обволакивали их, цеплялись за вершины, оставляя оторванные клочки висеть на них. Тихо было необычайно, лишь где-то непрерывно шумела речка. Её ровный, мерный гул не задерживал внимания, к нему быстро привыкли. Иногда шум усиливался, и тогда казалось, что где-то за горами, совсем недалеко, гудит вездеход, идущий на подмогу. Но нет. По этой дороге уже не один десяток лет ездят очень редко…

Вездеход стоял совсем рядом с дорогой, накренившись на одну сторону. Секундное промедление на горной дороге стоит очень дорого. Вот уже почти двенадцать часов они безуспешно пытались выбраться на каменистую твердь – одной гусеницей вездеход застрял в болоте. Скрежет, лязг металла, рывки, сотрясающие вездеход, а потом резкая тишина, от которой звенело в ушах – всё это угнетало и беспокоило. Короткий ночной сон облегчения не добавил – в накренившемся вездеходе спать было невозможно, Марина, задремав, вскоре просыпалась, сползая по кожаному сиденью вниз. А ребята-телеоператоры, на ночь устроившиеся в открытом кузове вездехода, накрывшись одним ватным одеялом, под утро проснулись от того, что на их лица, медленно кружась, опускались холодные, колкие снежинки…

Присев на корточки, Марина смотрела на дорогу, узкой извилистой лентой убегающую в распадок, потом прикрывала глаза и словно видела, как по ней движется колонна заключённых, за плечами у каждого рюкзак, а в нём – по шестьдесят килограммов руды на каждого. Колонну сопровождают вооружённые охранники. А до Воркуты – восемьдесят километров…

Она открыла глаза и усмехнулась: “Опять философствования на тему нравственности политики… Ох уж эта профессия. По-научному это, кажется, называется профессиональной деформацией сознания…”

Марина встала с корточек, прошлась вдоль дороги, ругая себя за то, что поддалась на эту авантюру. Но потом опомнилась, опять призвав на помощь профессиональную выдержку. Интересно, если бы не эта авария, смогла ли бы она хоть чуть-чуть прочувствовать атмосферу этих мест, лагеря и суровую, гнетущую красоту горной долины?

- Ну что, горянка, костёр разводить будем? – Сергей, вездеходчик, поднимался вверх по склону. За ним шли с сумками Валера с Андреем.

- Будем, - Марина улыбнулась, оглядываясь по сторонам. – Где сделаем наш стол?

Выбрали огромный валун, рядом была выемка, обложенная камнями, как будто специально предназначенная для костра. Разошлись по склону за дровами. Совсем недалеко когда-то проходила ЛЭП, и остатки от её столбов, хотя и трухлявые, вполне годились для того, чтобы развести большой костёр. Завтракали, смеялись, ещё не ведая того, что эти холодные камни станут их пристанищем – столом, постелью, местом отдыха на долгие, трудные, невыносимо медленно тянущиеся двое суток. Они пили по второй кружке кофе, когда Сергей встал и пошёл к вездеходу. Марина медленно провожала его взглядом. Сергей разложил рацию, включил её. В эфире поселилась тишина, нарушаемая лишь лёгким шуршанием.

- Нет прохождения, антенна нужна, - Сергей спрыгнул с вездехода, - Пошёл я в лагерь, может, найду что-нибудь. Вы тоже приходите снимать, здесь всего километра полтора.

Они сидели на камнях, смотрели, как он уходил вдаль. Кофе был уже совсем холодный, тянул тонкий, пронизывающий ветерок. Было неуютно, хотелось всё время подсаживаться к костру.

- Ну что, пойдёте в лагерь? Снимайте подробно, насколько хватит аккумуляторов.

Ребята собрали всё необходимое для съёмок, спустились по каменистому склону.

По дороге удалялись две фигуры. Марина осталась совсем одна. Оглянулась вокруг. Было тихо. Пологие безмолвные горы окружали долину. Марина прикурила сигарету и долго бездумно смотрела на небо. Усмехнулась, вспомнив, как вчера вечером её сигарета стала причиной аварии. Она попросила Сергея выбросить в открытое окно окурок, тот повернулся к ней. Она так и осталась сидеть с окурком в руке, а вездеход уже был под дорогой. Надолго запомнится всем четверым этот окурок, если уже сегодня его помянули добрым словом все и не по разу…

Последние дни она часто мечтала о том, чтобы побыть в тишине, отдохнуть от суматошной, шумной и напряжённой работы. Мечта сбылась. Тишина стояла плотная, почти осязаемая… Она успокаивала и завораживала. Бездеятельность скоро надоела, да и нежарко было сидеть на камнях. Костёр горел уже медленно, жара не давал. Марина несколько раз сходила за хворостом, благо вокруг рос плотный кустарник, много было сухих веток. В треске веток несколько раз мерещился чей-то голос, и она, вздрогнув, испуганно оборачивалась. Никого. Тишина.

Поправив костёр, обнаружила, что ни в термосе, ни в чайнике нет воды. Озеро замёрзло, пришлось чайником разбивать тонкую корку льда. У берега росло много травы, в чайник попадали листья, ветки растений. Марина вылила воду и по скользким, обледеневшим камням подобралась поближе к чистой воде, набрала чайник и посидела несколько секунд, ловя в зеркале льда отражение неба и облаков. В воде меж травинок резвились мальки. Марина передёрнула плечами, представив, какая холодная там вода и вдруг пожалела, что она не вот этот малёк, только что мелькнувший в прозрачной воде, может быть, врождённая хладнокровность помогла бы пережить этот пронизывающий холод.

Она медленно шла по дороге, поднималась по острым, скользким камням к костру. Вскипятив воду, шла обратно… И чувствовала себя единственным человеком в мире, затерянном среди гор. Но страха не было, было лишь наслаждение от острого чувства одиночества.

Думать не хотелось ни о чём. Она давно не испытывала такого покоя и внутренней уравновешенности. Странно, казалось бы, мрачные, тёмно-серые горы должны были давить, но этого не было. Ей не было страшно, она вообще забыла, что он существует, страх…

Ночью резко похолодало. Откинув с лица брезентовый полог, Марина увидела над собой звёздное небо. Звёзды были крупные, яркие. Она впервые пожалела, что в школе плохо учила астрономию и кроме Медведиц не могла различить ни одного созвездия. А как, наверное, было бы интересно сейчас узнавать знакомые очертания пульсирующих, подмигивающих из невыносимо далёкой, бездонной, пугающей своей глубиной черноты звёздных скоплений. Но звёзды сами по себе объединялись, группировались и словно говорили: “Смотри, это – Волосы Вероники, а это…” Она не знала, что подсказывало ей эти названия. Прямо перед ней бежал Млечный путь, а вдали, в горном распадке, полыхнуло, развернулось и запульсировало северное сияние. Бледновато-зелёное, но отчётливо видное, оно не предвещало ничего, кроме холода.

Пошли вторые сутки пребывания в горах. Вечером Сергею удалось по рации связаться с базой. Он кричал в микрофон, бесчисленное количество раз повторяя одно и то же:

- Недалеко от лагеря разулся, левая гусеница внутрь, правая нормально. Нужен второй вездеход и трос. Как поняли? Приём…

На базе понимали плохо, Сергею приходилось снова и снова повторять те же слова, ветер разносил его басовитый голос по долине. Это продолжалось очень долго.

Марина, Андрей и Валера, сидя у костра, покатывались со смеху – наблюдать эту сцену было смешно, словно игру в испорченный телефон.

На базе наконец поняли. Обещали выслать вездеход на помощь. Темнело. Было ясно, что сегодня вездехода уже не будет – пятьдесят километров по горной, давно неезженной дороге тяжело даже для опытного водителя.

- Стало быть, ночевать будем опять здесь, - сказал Сергей.

Прямо на камни постелили ватное одеяло, разложили брезентовый полог. Перед тем, как улечься спать, достали бутылку водки. Она не согрела, словно пили простую кипячёную воду.

- Интересно, как бы себя чувствовала здесь принцесса на горошине? – ворчала Марина, безуспешно пытаясь улечься так, чтобы острые камни не впивались в тело.

От земли, впрочем, какая это земля – одни камни – поднимался, словно проникая внутрь тела, холод.

- Знаете, как я себя сейчас чувствую? Как Ким Бессинджер – полное ощущение, что на мне только колготки “Голден Леди”, а вовсе не трое тёплых штанов, три кофты и пуховик…

Сергей похрапывал рядом, с другой стороны тихо посапывал Андрей. Марине стало тепло, она начала медленно погружаться в сон. Вдруг Валера, спавший с краю, резко подскочил и дёрнул брезент. От костра отлетел уголёк, и полог начал тлеть. Потушили быстро, но потом, не в силах уснуть, долго смотрели на ослепительные в черной темноте языки пламени, обсуждали студийные дела. Дремавший рядом Сергей поднял голову:

- Слышите, где-то волки воют…

Марина, передёрнув плечами, долго прислушивалась, но кроме треска костра и едва слышимого шума горной реки, не слышала ничего. И засыпая, чувствовала рядом тепло костра, а вдалеке – холодное мерцание звёзд…

Туман наползал из-за гор, едва видимый в предрассветных сумерках. Он спускался по склонам, мутно-белый, волокнистый. Горы на глазах теряли свои очертания, становясь всё меньше и меньше. А белая плотная масса всё наползала, словно в фильме ужасов. В воздухе висели капельки влаги. Усиливался ветер. А по рации женский голос повторял:

- Вездеход или уже вышел, или сейчас выйдет. Как слышишь, приём…

Прошло пять часов. Стало ещё холоднее. Выглянуло солнце и снова спряталось за тучи. Все ходили мрачные, смурные. Укладывались спать и вскоре вставали.

Марина чувствовала, как начинает подкрадываться отчаяние. Она пыталась бороться с ним, но оно наползало со всех сторон, как туман из-за гор. В горле стоял ком надвигающейся истерики. Она уговаривала себя не поддаваться, но и на это сил не хватало. Хотелось лечь и, забыв про всё: боль в ноге, холод зеленоватых плесневелых камней; лежать и смотреть в небо. Она так и сделала, но пролежать смогла всего несколько минут. Марина почувствовала, что начинает замерзать изнутри, а это был типичный признак отчаяния.

На другой стороне полуторакилометровой долины с горы спускалось оленье стадо. Отсюда, с возвышенности, олени казались совсем крохотными, словно ровная серая масса текла по пологому склону. Доносились крики пастухов, слышен был даже храп оленей. Андрей и Валера суетились, подталкивали друг друга, призывали Марину посмотреть, а она вяло отмахивалась, без всякого интереса глядя вперёд, не вставая с камня, на котором сидела.

Марина знала, что она не имеет права расслабляться, поддаваться истерическому отчаянию. И потому, что она на добрый десяток лет старше ребят, и потому, что руководитель съёмочной группы, да и просто из гордости. Из последних сил она удерживала себя в руках.

От вездехода раздался голос Сергея:

- Идёт! Я даже слышу прогазовки!

И всё. Отчаяние ушло, сменившись нормальным рабочим состоянием. Они начали собирать вещи, готовиться к отъезду. Сергей предупреждал:

- Ребята, когда подойдёт вездеход, не суетитесь, не подходите к нему близко, а то тросом, если порвётся, запросто может зашибить. Я такие вещи не раз наблюдал.

Они слушали молча, не прерывая его. В воображении Марины уже возникали страшные картины. Она одёрнула себя: “Уже придумала невесть что…”

Сергей возился у вездехода, подтягивал гусеницы. Марина, сидя у костра, наблюдала за его действиями. Повернулась к Валере, сказала:

- Вот у них работка, да?

Валера усмехнулся, странно посмотрел на неё.

- А у нас?

- И правда, что это я…

Ей вдруг стало смешно. Она часто думала о тех, о ком писала, какая у них тяжёлая работа и никогда не сказала о себе: “У меня трудная работа…” Она вспомнила, что несколько месяцев назад её шеф сказал в интервью: “Журналистика – это тяжёлая мужская профессия”. Тогда она возмутилась и долго доказывала, что это не так. А сейчас вдруг подумала, что это, наверное, правильно. Женское ли дело – по горам на вездеходе ездить, ночевать на камнях, тяжести таскать? А с другой стороны, тогда что остаётся женщине – те самые пресловутые три “К”: Kirche, Kuche, Kinder (кухня, церковь, дети)? Или непыльная работёнка в какой-нибудь конторе или бухгалтерии? Ну уж нет, тогда, наверное, от тоски бы загнулась на третий день. Жить без азарта, без риска, без открытий, обретения новых знаний? Жить без вот этих гор, без этого костра, без чая, пахнущего дымком? Да никогда она не поменяет свою профессию на другую, пусть спокойную, не нервную, пусть даже выше оплачиваемую. Марина любила свою профессию больше всего на свете и была согласна принести на её алтарь даже личное, маленькое счастье. Отблагодарит ли её за это профессия, она не знала и не хотела об этом думать.

Задумавшись, она не заметила, что вездеходы уже стояли рядом, сцепленные тросом, и только вздрогнула, когда взревели двигатели. Она отбросила ненужные мысли и стала наблюдать за происходящим.

Двигатели ревели, бело-голубой дым застилал всё вокруг. Но упрямая машина не хотела сдвигаться с места. Уже не было сил молиться, предполагать или мечтать. Марина села на свёрнутый брезентовый полог и смотрела, как два огромных вездехода состязались в силе рывка.

Едкий дым стелился по дороге. В какой-то момент Марине показалось, что вездеход сдвинулся, но так ли это, сквозь дым рассмотреть было невозможно. Двадцатитонная махина вздрагивала, скрежетала, но не шла.

Не в силах больше сидеть и наблюдать, Марина встала и занялась костром. Подкинула дров, поставила кипятиться чайник. Надо бы заварить свежий в дорогу… Сходила ещё раз за водой.

Вся дорога была перепахана гусеницами, на ней лежали деревья, с корнем вырванные тяжёлой машиной, зацепленные гусеницами. С ободранной корой, они выглядели жалко и казались больными и беззащитными.

За всеми этими хлопотами она не заметила, что вездеход уже стоит на дороге, что уже исправлена гусеница. Нужно было укладывать вещи и уезжать. Серые сумерки нависли над долиной, вот-вот стемнеет… Но как ни странно, Марина вдруг ощутила, что ей совсем не хочется уезжать. Было жаль расставаться с этой долиной, с горами, с озером и щемящим чувством свободы. Она с грустью и сожалением посмотрела вокруг. Что-то оставалось здесь, неуловимое для мыслей и чувств. Но что-то она увозила с собой. Что? Осознать и сформулировать она пока не могла. Она поймёт позже, что именно здесь, в этой долине, закончился какой-то период жизни, и начался новый, пока ещё непонятный, неизвестный, трудно было даже предположить, в какую сторону изменится жизнь, но что изменится – было очевидно.

Костёр разгорелся сильнее, в надвигающихся сумерках он казался просто огромным.

- Костёр тушить будем? – Марина обернулась к Сергею, стоявшему у вездехода.

- Да нет, чему тут гореть, одни камни кругом.

Марина ещё раз оглянулась, словно прощаясь с кем-то знакомым и до боли родным. Забралась в вездеход, молча смотрела перед собой.

- Если курить будешь, бросай под ноги, потом уберу, - искоса взглянув на неё, сказал Сергей.

Двигатель взревел, и машина тронулась с места. Марина оглянулась. В наступившей темноте огонёк костра мигал сзади, словно прощался. Вдруг лобовое стекло зарябило, покрылось каплями дождя.

- Вот это нам повезло с дождём, - протянул Сергей.

- Да, для полного счастья нам бы вчера или сегодня дождичка не хватало, - смеясь, сказала Марина.

Они уезжали. Впереди была ещё целая неделя командировки. Что их там ждало, кто скажет…

Октябрь 1997 года.

 

 

 

 

 

 

 

 

Для добавления комментариев, пожалуйста, зарегистрируйтесь. Затем, войдите, как пользователь.

 

Меню пользователя

Авторизация



Кто онлайн

Сейчас 167 гостей онлайн

Лента новостей кино