gototopgototop

Последние комментарии

RSS
Полёт бабочки PDF Печать E-mail
Проза - Мисаилова Виктория

Бабочки не засиживаются долго на одном месте. Долго сидеть на одном месте до безумия скучно. Порхать, вдыхать запахи ветра, чувствовать упругость крыльев – вот истинное призвание бабочек. Бабочки не умеют углубляться в сложности – они не любят ничего усложнять. Им нужна лёгкость. Потерять лёгкость бытия – всё равно, что потерять крылышки.
Ещё бабочкам нужна пыльца. Много! Много пыльцы! Её можно потом обменять на удовольствие, а бабочке оно необходимо как воздух. Жизнь как лёгкое дыхание бриза, как лёгкие перелёты с цветка на цветок, жизнь во имя ничегонеделания – вот те радости, к которым стремится каждая бабочка! Взрослая бабочка быстро достигает полового созревания. Через несколько дней она уже готова к размножению. В зависимости от того, как быстро бабочка выполнит свою основную биологическую функцию, срок жизни её колеблется от нескольких дней до нескольких недель. Любовь её скоротечна, потому она торопится жить. Она не засиживается подолгу на одном месте. У неё ещё много дел. Обыкновенного мотылька ей обычно не достаточно. Ей нужен эльф! Настоящий эльф из страны Розовых будней. Когда любуешься бабочками, поневоле приходит в голову, их как будто создали для того, чтобы они вдохновляли.
Бабочка Натали была как раз из той породы: она любила радовать глаз. Ещё она любила зеркала. В её доме было много зеркал. Самых разных: больших, маленьких, сереньких, стареньких, модных, слегка искривлённых. Ей нравилось, что у зеркал нет памяти. Они просто отражали кусочек настоящего и всё. Вернее его вспышку, чётко уловимую вспышку, которую можно было рассматривать со всех ракурсов, а потом просто отойти и всё, сказать себе: ну это же всего лишь зеркало. Меня уже в нём нет. Зеркала были расставлены по Фэн-шуй, со вкусом. Зеркала разных цветов и обличий. Все они о чём-то вещали.
Жёлтое зеркало напоминало о молодости. Ну, просто бабочка-девчонка, которая ещё не знала ни бед ни разочарований, лишь беспокоилась о том, что одеть на свидание.
Было и синее зеркало, в котором отражалась уже взрослая, твёрдо стоявшая на ногах бабочка. Её дом был упакован под завязочку. Там всё было – муж, дела, дети... В нем она даже казалась себе на порядок выше, чем она на самом деле. Вся её жизнь, отражаемая в этом зеркале, должна была быть карьерным ростом, каждый взмах крыла – продуманным шагом вперёд. В синее зеркало она обычно смотрелась перед принятием каких-то особо важных решений. Тогда она одевала свой синий сюртук и судьбе говорила «Да».  В её доме часто играла музыка. Веселая и беззаботная... Натали порхала от зеркала к зеркалу, меняя свое отражение по мимолётной прихоти. Подходя к разным зеркалам, она вглядывалась в своё отражение и даже немного менялась. Мысли её текли согласно отражению зеркала, стройно, размеренно, как бесконечная река, всякий раз правильно, потому что всегда правильно то, что реально, то, что мы видим перед собой, даже если мы видим перед собой не себя, а искажённый образ бабочки. Только к одному зеркалу бабочка подходить не решалась. Оно стояло в тёмном углу, и никто никогда не обращал на него внимание. Подходить к нему было почему-то всегда некогда. Она даже стала забывать про него. Но вот однажды она одела на себя все свои одежды и подошла к нему. Подошла и испугалась…

Сегодня был не очень подходящий день для фантазий. Шёл дождь, поэтому её мечты о сладкой жизни украла финская осень. Крылья бабочки совсем поникли от дождя и теперь, как верёвки, свисали на шее. Ей больше не леталось, словно кто-то чужой проник в её тело и прошёлся по нему ураганом. Она стиснула губы и прижала к груди последний живой лепесточек. А была ли она вообще когда-нибудь бабочкой, задумалась она? И что такое быть бабочкой? Она помнила, что в той другой жизни её звали Наташей. Это имя она всегда с гордостью произносила. Она Наташа! Она есть такая, какая есть! Она помнила, как любовалась своими крылышками на солнышке. Вот только летать она так и не научилась. Впрочем, какое это теперь имеет значение? Всё равно это никому не интересно!
Крылья бабочки совсем поникли от холода. Она встрепенулась, встряхнула дождевые капельки с крылышек и со страхом представила, что скажут бабочки из верхнего кустарника. У тех высокопоставленных особ, воркующих целыми днями на солнышке, крылышки всегда переливались всеми цветами радуги. Они выглядели такими свободными и беззаботными, словно все в их жизни уже случилось и теперь можно было сидеть на ветке ровно и не ломать голову насчёт мировых катаклизмов. Она знала, что среди тех бабочек не принято было летать. Это считалось дурным тоном. Они как вип-персоны передвигались с ветерком на своих фешенебельных драндулетиках и визжали от удовольствия. Это была богемная жизнь гламурных бабочек! Жизнь, о которой Наташа всегда мечтала. О, как же она хотела туда! К ним! Она готова была отдать что угодно, лишь бы на денёчек с ними слиться.
Наташа вздохнула. Вся съёжилась. Ей было холодно в этом чужом для неё мире. Она обвила себя крылышками и хотела спрятаться от бесконечно серой финской осени. 
Бабочка вспомнила, как ещё совсем недавно, словно в прошлой жизни, она была гусеницей, как ей приходилось цепляться за жизнь всеми своими ворсинками, как она мечтала о той другой жизни, что у неё вырастут крылья и тогда... Тогда, полагала она, начнётся совсем иная жизнь. Жизнь без невзгод... Настоящая жизнь бабочки. Она мало что помнила из того мира. Но и в тех едва просвечивающихся воспоминаниях, что время от времени ненароком всплывали, мир гусениц казался ей слишком никудышным, монотонным вот как этот унылый дождь. Казалось, что всё ещё впереди. Но «впереди» так и не подступало, и только осенние тучи всё больше и больше сгущались над ней. В этой жизни побеждал изворотливейший из самых изворотливых. И ей поневоле пришлось научиться изворачиваться, принимать ложь за чистую монету. Чтобы ложь не доходила до ушей, гусеничный панцирь стал совсем непробиваемым. Она превратилась в толстокожую, ползучую тварь. Натали передвигалась тогда в вечных поисках еды и крова, плевалась и по своим слюням переползала дальше – от одной гусеницы к другой. Каждая последующая гусеница была мускулистей предыдущей. Она принимала угощение от них, и это её на время отключало от мыслей.
Но ничто так и не могло её насытить до конца. Она пробовала, исключительно всё – и дурное, и хорошее, а потом разбиралась, что к чему. Приевшись одним, слюни выделялись на другое. Она плевалась и перемещалась дальше. Тогда она не подозревала, что это перемещение в пространстве ни что иное как хождение по замкнутому кругу.
И всё же, вздохнула она, жить в панцире гусеницы было куда проще: тебя по большому счёту ничто не цепляло, и ты никого. Бабочка взглянула ещё раз на свои крылышки. Ну какие же они стали убогие. И зачем она тогда вырвалась из того шёлкового мира – из мира кукол!

Наташа блуждала взглядом по поверхности. Глаза вдруг остановились на капельке росы, которая скользила в тот момент по кленовому листку. Капелька сорвалась, полетела и тяжело плюхнулась о землю. Вдруг взору предстал до боли знакомый предмет. Она сразу его признала. Это был кокон. Она подлетала к нему ближе. Ну да! Конечно! Её родной кокон. Она принюхалась. До боли знакомый запах. Боже! Как же ей там было раньше тепло и уютно, как ребёнку в утробе матери. Она любила родной запах и хотела хоть на миг забыться в нём. И тут её осенило – кокон!
Она подлетела к отверстию кокона и, свернувшись в три погибели, протиснулась внутрь. В коконе царила вечная ночь. Было тесно. Но всё же почему-то она чувствовала себя в коконе как дома, и только робкое желание выглядывать наружу и зрительно общаться с миром ещё хоть как-то цепляло её за жизнь. Бабочка осторожно выцарапала ноготком щёлочку. Она увидела, как листочек тюльпана накренился. Кап. Кап. Кап. Лист был передатчиком небесной влаги. Укутавшись в шёлковую пряжу, бабочка снова превратилась в замершее пёрышко во вселенной. В глубине души она ещё всё же надеялась, что если она заморозит себя вот так во времени, то тоска рассосётся. Сама по себе...
Наташа спряталась в кокон, чтобы не предавать себя и свою боль –  всё равно никто в мире не сможет её понять. Её потеря понятна только тем, кто сам это пережил. Бабочка попыталась приспособиться к тесноте, найти поудобней позу, чтобы боль в жилах была не такой пронзительной. Тело начало потихоньку застывать в бездействии. Происходил обратный процесс – процесс онемения клеток самого себя. Она разлагалась на мелкие клочья и теперь уже не могла уловить, какие ощущения владеют ею. ИМАГО – вот в какой ипостаси пребывало её тело, тело уже самой себе не принадлежащее. Телом теперь управляли другие стихии. ИМАГО делало своё дело. Наташа погружалась в сомнамбулическую дрёму, когда уже всё равно, что происходит с тобой. Когда теряешь контакт со своим телом – теряешь связь и с миром. Тело словно существовало само по себе, а она сама по себе. Теперь ей ничего другого не оставалось, кроме как наблюдать за жизнью со стороны и потихоньку превращаться в эксклюзивный бренд мигрирующей особи – в куколку. Скукоженное тело так и коробило от боли. Сухожилия одеревенели от одной и той же позы, а кожа скуксилась от нехватки влаги. Тело черствело и вращалось теперь в астральных мирах, как вышедший из сбоя микромир.

Наташа проснулась. Она не знала, сколько времени прошло. Тело ныло.  Все жилки-прожилки трещали по швам.
Куколка поднесла глазок к щёлочке. Взглянула, чтоб удостовериться, что всё осталось по-прежнему в той проклятой осени.
Но вдруг она завидела нечто интересное.
Она заметила, как одна бабочка прохлаждается на ромашке. Бабочка сидела и вздорно покачивала одной ногой. А издалека какая-то мутная точка стремительно к ней приближалась. Сидевшая бабочка, заметив это, тут же подскочила, стряхнула с себя цветочную пыльцу, поправила ворсинки на платюшке, расстегнула верхнюю пуговку и приняла исходную позицию. Мотылёк, заприметив интересный объект, сделал разворот и случайно не вписался в узкую расщелину меж цветами – врезался левым крылом в тростинку. Мотылёк встал, испуганно оглянулся по сторонам, не заметила ли курьёза бабочка, после чего засуетился с марафетом – подергал василёк за ствол и подставил свои подмышки под посыпавшуюся васильковую пыльцу. Эта пыльца нравилась ему больше всего. Он немножко ещё славировал в воздухе, присмотрелся и так и эдак, с какой стороны стоит пикироваться к намеченной цели, чтоб совсем не спугнуть «пташку». Мотылёк насобирал из набухшего бутона розы в свою походную кувшинку капельки росы, засунул кувшинку за пазуху и, составив изящный букет из лепестков, принялся с цветами выписывать круголя вокруг своего объекта. Сначала он кружился издалека, метал в неё многозначительные «стрелы», окидывал бабочку лепестками белых роз, что на языке брачных игр означало «я тебя  приглашаю». Зевающая до этого бабочка вдруг смущённо заулыбавшись, протянула ему свою лапку. И они отправились порхать. Летали беспечно и обворожительно. Бабочка салатного цвета и бабочка лимонного. Бабочка-лимонница и бабочка-салатница.
Наташа разглядывала, как магически переливаются на солнечном свету крылья бабочек, как они до безумия красивы. На крылышках бабочек светились маленькие красные пятнышки. Они напоминали ей сердечки. Порхая меж цветами, бабочки заворожено переглядывались друг с другом. Внутри словно играла головокружительная симфония, романтика звуков. Звуки одного находили отзвуки в сердце другого. Сердце стучало в набат, а тело неустанно посылало сигналы: хочу, хочу, хочу. Хочу попробовать с ним всё – и боль, и радость. Хочу безумие и любви. Хочу, чтоб он вот так вот на меня смотрел всегда. Смотрел и улыбался. Тело ликовало от беспечного контакта, от соприкосновения с другим телом. Было ясно, что они взаимодействовали и заводились от приближения и отдаления. Жёлтая бабочка всё время улетала, а салатовая догоняла. В ход пошла пыльца и другие пряности. Они переглядывались друг с другом, и их передёргивало от переизбытка счастья. Они догоняли друг друга, играли в поддавки, смеялись взахлёб. Их неудержимо влекло друг к другу. Они светились радостью обретения и вдохновения. Временами они кружились. Жёлтая бабочка кружилась, грациозно пряча личико за лепестком, а салатовая галантно выписывала круголя. Тёплый взгляд бабочки-салатницы был прикован к лимоннице. Она была заворожена её прелестью и чувствовала, как её засасывает. Неотвратимо и неумолимо. В какую-то воронку. Она преподнесла капельку росы в кувшинке,  бабочка-лимонница со смущением приоткрыла ротик и принялась пить. Она посасывала росу, интригующе приподняв веки  – теперь она приглашала.
И они полетели. Они обсыпали друг друга пыльцой, а куколка с восторгом наблюдала, пока они не скрылись из вида. По её телу начала протекать нежная дрожь. Она вся встрепенулась, от любопытства у неё даже зачесались лапки, хотелось поправить ворсинки на голове и даже ощупать всю себя с головы до пят – всё ли там на месте. Наконец, бабочки улетели, их долго не было, а потом прилетела лишь одна бабочка – та самая, которая была в самом начале одна. Как и прежде, она присела на свою ромашку. И тут до Наташи дошло: бабочка, которая испарилась, была бабочка-самец. Она много о них слышала, при чём всегда непристойное. Бабочка-самец никогда не самодостаточен в отличие от зрелых эльфов. Другие бабочки предупреждали, что полёты с самцами быстро приедаются, а на крылышках появляются чёрные пятна, что  не стоит на них тратить свои драгоценные флюиды, потому что бабочки-самцы не способны углубляться в жизнь. Они недозрелые в отличие от эльфов.
А сидевшая на ромашке бабочка всё сидела и горемычно шмыгала носом. Казалось, она вот-вот расплачится. И Наташе вдруг изо всех сил захотелось к ней. Кого-то она ей уж очень напоминала. С одной стороны, Наташе хотелось помочь бедняжке, а с другой – она не была уверена, а надо ли ей это. В одном она была уверена до конца, что она не сможет теперь спокойно закрыть глаза и отвернуться. Плач бабочки-лимонницы очень задевал за живое её саму, и чтобы освободиться от внутренней смуты, Наташа, как пробка, кубарем выкатилась из кокона. Окоченевшее тело, как несмазанная телега, поскрипывало, но Наташу это уже не трогало. Она заметила, что одно крыло не слушается. В считанные секунды она доскакала до принцессы Несмеяны.
– Почему ты грустишь? – спросила она.
– Мне грустно, – выпучив нижнюю губу, заявила бабочка-лимонница.
– А почему тебе грустно?
– Не знаю. Потому что только что было весело. Теперь его нет – и мне грустно.
– Но ведь и ему было весело, не так ли?
– Да. Но что теперь с этого? Это всё кончилось…
– Что это?
– Не знаю. Всё! Он так кружился, кружился… И меня закружило. Мне хотелось с ним петь, танцевать, общаться. Все дни напролёт. Он так серьёзно смотрел на меня, так часто дышал! Боже, я чуть не захлебнулась от восторга!
– Не захлебнулась? – искренне поинтересовалась Наташа.
– Да чуть не захлебнулась.
– Ну и почему тогда грустишь? Ведь хорошо же было?! Теперь тебе есть что вспомнить. Можно ещё долго жить этими воспоминаниями! Необязательно же всё время испытывать хорошее, иногда можно и возвращаться мыслями в хорошее.
– Да в том то и дело, что возвращаться не хочется?
– Почему?
– Противно, – разочарованно сказала Наташа, – когда он был рядом, было хорошо. А теперь что-то я не уверена, было ли это вообще всё так, как я вообразила? Понимаешь, было ли это всё по-настоящему? Или это так, понарошку? Игра двух бабочек в настоящую жизнь?
– Доверяй своим ощущениям. Раз он не внушает тебе доверия, стоит к этому прислушаться. Ну полетали... Ну потанцевали... Поделились жизненным опытом. Что в этом такого? Иногда спонтанные пересечения обновляют чувство жизни. Но для самой жизни с ним этого недостаточно. Он тебя в чём-то не устраивает?
– Не знаю... Эти бабочки-самцы... У них всё не как у нас.
– Ты ошибаешься. Они такие же. Просто многие из них не способны отвечать за свои поступки, потому что они сами себе не принадлежат. Они не воспринимают себя, свои потребности и свои реакции всерьёз. Забудь его, он жизни не нюхал.
– Нет, но со мной ему удалось её понюхать. Легко сказать оставь. Ну а если это единственный бабочка-самец?! Причём один на весь лес?!
– Бабочка-самец – это ещё не эльф. Бабочка-самец – это моль. Он проест тебе крылья. Ты с ним забудешь, что такое летать!
– А ты знаешь, – вдруг блеснули глаза лимонницы, –  а ведь мы с ним на самом деле летали. До него хоть у меня и были крылья, но летать, мне так и не доводилось. Обычно я просто перескакивала с цветка на цветок. Даже когда я пробовала, меня почему-то что-то останавливало, словно не отпускало притяжение земли. А когда я взлетела с ним, я чувствовала, что оживаю, пульсирую, распускаюсь, чувствую его силу крыльев, его поддержку рядом, его огонь в глазах, понимаешь. Чувствую и становлюсь от этого вдвойне сильнее. Меня всё это подмывала подняться выше и выше.
– Понимаю. Это то, что среди людей любовью называется. А как у тебя получилось взлететь?
– Не знаю. Я не помню, как это всё было. Я бежала за ним, перепрыгивая с цветка на цветок, и незаметно для себя самой я увлеклась. Он соскочил с последнего цветка и полетел, а я рванула за ним и не заметила, как уже летела за ним в воздухе. Мы летали быстро, временами перегоняя друг друга. Он улетал, прятался, потом вновь прилетал. Потом мы смеялись, ловили солнечных зайчиков, и всё это было вместе. Потом мы пробовали долететь до солнца. Но не смогли – я выдохлась. Мы соревновались по силе с ветром. Я чувствовала, как владею своим телом, как управляю каждой клеточкой самой себя. Все цветочки словно вступили с нами в сговор и подпевали, кружились с нами, весело нам подмигивали. А он был такой мой! Понимаешь! До мозга костей мой! Без конца и без края мой! Я его узнала! Настоящего! Живого!
Наташа по опыту знала, что самец всегда будет хотеть очаровывать свою избранницу. У бабочек-самцов на крыльях есть даже отпугивающие татуировки, чтоб другие самцы из соседнего палисадника не посягали на их собственность.
– Значит, ты попала на любовь, – задумчиво произнесла Наташа, – а как думаешь, он сам-то сознаёт, насколько он тебя приблизил?
– Не знаю. Он сказал, ему нравится, что я улыбаюсь. Вдруг она испуганно посмотрела на Наташу и спросила:
– Как думаешь, он прилетит ещё?
– Прилетит, – констатировала неизбежный факт Наташа, – они всегда возвращаются туда, где им было хорошо, где они были настоящими и живыми. Другой вопрос, примешь ли ты его. Отчего он улетел, не знаешь?
– Он сказал, что у него ещё много дел, что ему надо очистить лес от всякой швали, что в их салатовом лесу слишком много стало лимонного цвета и что это опасно, что их лес для салатовых бабочек , любящих только всё салатовое, что бабочкам-лимонницам здесь не прижиться. Ещё он сказал, что мечтает, когда снова возродится сильная, храбрая нация, которая победит этот кошмар под названием мультицветность.
У Наташи улыбка тут же сошла на минус, а у переносице сгустилась мрачная тучка морщин.
– И что ты ему сказала?
– Я спросила, а что такое мультицветность. На что он мне ответил, мультицветность – это ты и я. После чего взял и улетел. Мы даже не попрощались как нормальные бабочки. Представляешь! Взял и улетел!
Наташе пришло в голову, недозрелые бабочки очень примитивны. Они думают, если нам нравится с ними летать, то мы не помним, что они нам сказали и сделали. Они настолько наивны, что полагают, что если они закроют все двери на засов в своём салатовом мире от всех других бабочек, то им удастся сохранить контакт с самой жизнью.
– Я забыла сказать тебе одну вещь, – серьёзно обратилась Наташа, – бабочки-салатницы всегда возвращаются, но возвращаются на тех же условиях, что были в начале.
– Не поняла, это как?
– А ты подумай.
Наташина загадочная улыбка совсем не нравилась её собеседнице.
– А!!! Теперь поняла. Надо остановиться на начале, – вдруг заключила бабочка-лимонница. В глазах у неё промелькнула безумная искорка надежды.
– Так ты будешь его ждать? – подозрительно взглянула Наташа.
– Да. Буду. Я хочу остаться верна себе и ему!
– Хорошо. Но помни, за ожиданием будет встреча, а за встречей – разочарование.
– Всё! Оставь меня в покое! Не хочу больше о грустном, а то у меня морщинки появятся, а мне надо сохраниться на начале. Такой, какой я была с ним сегодня, – замахала крылышками бабочка, сопротивляясь собственным мыслям.
– Не переживай. Это скоро пройдёт, – не унималась Наташа отговаривать, но заметила, что её доводы никто уже не слушает. Она подошла к валявшемуся на земле кокону, ещё дышащему Наташиным теплом. Примерила отверстие кокона к своей голове, обвила своё туловище крыльями и, свернувшись в трубочку, проникла в Наташин саркофаг.
«Ещё одной бабочке неуютно стало в этом мире! Этот кокон послужит убежищем ещё не для одной из нас, – сказала себе Наташа, разглядывая шевелящийся саркофаг, – Какой-нибудь ребёнок подберёт этот кокон, расковыряет его и сделает из него гербарий. Се ляви, скажет он.»
Наташа ещё раз взглянула на бывшее своё убежище, чтоб запомнить и вернуться сюда снова. На всякий случай она подобрала кусок валявшейся бересты и накарябала: «Здесь покоится живая бабочка. Прошу не топтать!» Она положила бересту со свежевыскребанными письменами рядом с коконом и сказала: «Так дальше жить нельзя! »
И бабочка набрала полной грудью воздух и с необыкновенной лёгкостью взмахнула крылом. Вдох. Выдох. Она взлетала выше. Ещё выше… И раненное крыло заработало. Она сделала это! Она превозмогла саму себя, превозмогла свою боль потери. Наверное, так среди людей дети начинают делать первые шаги навстречу своей любви к жизни. Наташа смотрела с высоты своего полёта на салатовый лес, на лимонный, а потом на нечто между – на смешанный, и она знала, в каком направлении ей двигаться и к кому приближаться. Она может! Она свободна! Она хочет улыбаться этому миру, даже если кто-то и не отвечает ей взаимностью, даже если кто-то из того мира предостерегает своих детей от неё.. «Minä olen! Minä olen!» – кричала она, в восхищении контактирую с миром.

 

Для добавления комментариев, пожалуйста, зарегистрируйтесь. Затем, войдите, как пользователь.

 

Меню пользователя

Авторизация



Кто онлайн

Сейчас 142 гостей онлайн

Лента новостей кино