gototopgototop

Последние комментарии

RSS
Женишок PDF Печать E-mail
Проза - Поляков Илья


Ей было лихо. Ей было худо. Два инсульта, инфаркт, паралич, год рождения и устойчивое девичество шансов не оставляли. Характер был сильный. Но тяжелый и скрипучий, как викторианский пароход. Сама бабушка была похожа на пук тополиного пуха, насаженного на полено. Полено куталось в задубевший, как кора, вязаный чехол из козьей шерсти. Из чехла беспощадно торчал луб.

Потребностей становилось меньше, возможности изначально не баловали. Множились скука и время, ибо природа не терпит пустоты.
Случайный перелом шейки бедра и парочка попроще сократили горизонт до семнадцати квадратных метров, дальние границы которых ее седые от катаракты глаза уже и не различали. Ойкумена поджалась и стала отдавать розовыми в прошлом, сальными коричневыми обоями. На кухне и в совмещенном санузле поселились сциоподы и кинокефалы. Рубикон шуршал галькой у самого дивана, подтачивая его деревянные ножки. От близости водной магистрали гобелен её берлоги стал пахнуть илом и дохлыми мидиями. Диван, продавленный скрюченным телом, походил на землянку. Землянка была нарядной. Комки простынь и пододеяльников добавляли рюша.

Чуткое государство исполнило долг квартирой на девятом этаже и собесом пару раз в неделю. Дополнительных опций не полагалось. Женщины-соцработники творили чудеса, но этого было явно недостаточно. Старуха обожала сиделок так, что они плакали.

В неделе ровно сто шестьдесят восемь часов. Сиделка из собеса забирала два-три из них. Примерно столько же уходило на праздничные волнения перед ее приходом. Требовалось организовывать досуг. Спалось плохо и мало.

Время крошилось жалостливыми звонками старым знакомым, номера которых она научилась набирать ощупью. Иногда она ошибалась, и это беспокойство приятно разнообразило растительную жизнь. Она вздыхала и обижалась на старость: телефонная книга постепенно стиралась.

Картинка телевизора была недоступна. Но слушать было интересно. Боязнь еще больше испортить зрение максимально разнесла в пространстве берлогу и телевизор. Приходилось слушать громко – старушка была глуха, как Циолковский. Монохромный полированный сундук телеприемника помнил полет Гагарина, и включался витым мохнатым удлинителем непосредственно в диванном гнезде самой бабулькой. Кишка удлинителя криво проходила по диагонали гулкой комнаты и норовила беспокоить посетителя. Программы переключались пришлым социальным работником не чаще двух раз в неделю. Впрочем, последние месяца три старуха решила, что положение селектора на первом номере есть самое фундаментальное, а потому не требует подражаний и корректив. К тому времени, когда я стал за ней присматривать, от хлопотной старушки уже месяцев шесть как отказались ближайшие родственники. По старой привычке человечности они регулярно звонили и молчали в трубку, проверяя, не пора ли оформлять наследство. Сама бабушка неторопливо, но верно, как и учил Дарвин, превращалась из одуванчика в росянку.

Мои родители купили ей современный телевизор. Премудрость войны с пультом была освоена за неделю. Партизанское движение так и не затихло, но в целом пульт стал подконтролен. Телевизор научился работать тише. Меня зауважали соседи. Уважение выливалось в приветствия и попытки занять денег.
Увеличение прослушиваемых программ и возможности элементарной базы современной радиотехники неожиданно расширили горизонты одинокого человека и разбудили тягу к общению. Потребность зудела и терзала, как чесоточный клещ. Первой и основной жертвой потребности стал я.

Старушка стала рассказывать свою жизнь. Подробно, без пропусков, в лицах. Если ее перебивали, она начинала сначала. Ее четьи, монотонные, как электрический ток, иногда слащавые, как заигрывания с ребенком, принимали эпический характер и формы. О себе говорила в третьем лице былинными оборотами гулящего бандуриста. Бытовые подробности прошлых лет сверкали, как виньетки старого манускрипта. Пахло плесенью. Она могла быть находкой для этнографа.

Басовитое поскрипывание бабкиного голоса встречало меня сразу после работы и обволакивало до самого отбоя. В выходные это превращалось в сарацинскую пытку, и я стал работать по выходным. До сих пор я не знаю: репетировала ли она свои монологи? Сбивок в ее былинах я не помню. Вероятно, их и не было. Впрочем, иногда она старалась быть тактичной и молчала, слушая телевизор. Останкино плотно входило в провинциальную жизнь и терзало. Сама она так громко, как диктор новостей, говорить не могла.
Обожала фиалки, герань и фикусы. Утверждала, что в молодости помнила письмо Татьяны к Онегину наизусть, а потому считала себя дико интеллигентной. Постепенно письмо, как опухоль, отекло в целую поэму. К концу жизни старуха грозилась дать фору академическим изданиям. Я знал страсть этого поколения к «Онегину». Но не признавался. Всех участников сделки это устраивало. На слух же она узнавала только одно стихотворение Игоря Дементьева: он вел передачу на центральном радио.

- Ну, нет! Магазинные духи любили только те, кто не имел никакого вкуса! – пожевав мятыми губами, она развивала успех. – Лично я брала «Ландыш серебристый» и добавляла нафталин. Немного, – да, два-три шарика на пузырек, - и получался очень интересный аромат, с долгой нотой… - она стекловалась, замирая, переводила дух рваным вздохом и продолжала. – А туфли мы чистили порошком, - они парусиновые были - желтели… Тушь для ресниц делали сами. Хосспаде! Да ведь мы ничего и не знали, что сейчас есть! Мыло хозяйственное на терке накрошишь мелко, главное свежее, да сажи туда добавишь! И хорошо получалось! Обычной кисточкой красили, беличьей, вторым номером. Главное потом не плакать – глаза страшно ело. Зато уж если начнешь… И-и-и! Всё рыло перемажешь!

Она забывалась ненадолго, продолжая монотонно и неразборчиво бубнить. Прикрывала мутные глаза, тискала собственный пульс единственной действующей рукой, опять жевала губами, похожими на крафт-бумагу с налипшей штриховкой усов, откидывала птичьей манерой голову и медленно возвращала ее назад, одновременно фокусируя бесполезные глаза. Бабуля постепенно разогревалась:

- Лучшее мыло считалось ядровое.

- Эт какое такое?

- Не знаю… Оно такое… с такими зеленоватыми крапинками… Им не стирали. Его в баню брали. А стирали больше с золой… У нас в печку здоро-о-овый котел был вмазан. Так, когда кипятишь белье, то туда мешочек с золой подвешиваешь. А после стираешь с хозяйственным. А вот если хозяйственное мыло с перекисью водорода смешать…

- Стоящая вещь?

- Волосы на теле выводили. Намажешь и держишь, сколько терпеть получится. Потом смываешь. И волосы сначала белели, а потом вообще переставали расти. - Ее руки были совершенно безволосые, но покрытые какими-то красно-белыми пятнами.

Практически без перехода, на цепном дыхании, шла новая зарисовка уходящей жизни. Шли отличия ботиков от ботинок, способы кройки союзки бурок и перечень изготовителей калош…

- В клубе Молотова наша золотая молодежь собиралась. Элита! Хулиганы всякие туда не ходили. Те – напротив, через дорогу. На танцплощадке… Там сейчас «три дурака» стоят, а тогда Сталин был. Потом, при Хрущеве, Сталина в одну ночь убрали, а на его место козла здорового поставили. А уж на юбилей города «трех дураков» смонтировали… Я в клуб Молотова ходила! Ой, Илюша! Я ведь как сейчас помню! – Дальше ее рассказ велся ледяным заученным тоном медиума-спирита. – Как сейчас помню бал-маскарад в клубе Молотова, по поводу нового одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Сколько было чудных масок! Была цыганка Кармен и звездочет, шахтер и трактористка! Но первое место и приз зрительских симпатий – она вздыхала и жмурила глазки – взяла маска Конституции победившего социализма! Маска была такая: платье в форме большой красной книги, а на лбу ее были лампочка, серп и молот. Лампочка мигала. А призом ей досталась книга Жуль Верна… А как я готовила котлеты…

Надо отметить, что, проработав всю жизнь в отделе редкой книги Областной научной библиотеки, старушка крайне специфически относилась к выбору печатной продукции. Люди, знавшие ее по работе, вспоминали, что в библиотеке она откровенно «пинала балду» и читала журналы «Вокруг света», «Кругозор», «Огонек» и подобные, пестревшие яркой полиграфией. Остальной мир должен был ждать и прятаться.

Как-то совершенно случайно (нашла на чердаке дома во время ремонта) ей досталась дюжина томов редкой «старорежимной» технической энциклопедии. Старуха, не задумываясь, загнала десяток из них, оставив себе те два, где говорилось о фарфоре и огранке камня. Она была в душе Золушка и любила балы…

Вскормленная журнальными передовицами, память ее обладала цепкой ретроспективностью на местные обычаи и названия. Мне нравилось ее история про то, как в годы первых пятилеток деревенские, пожив и поработав в городе какое-то время, непременно старались показать свое культурное превосходство сельчанам. Для этого надо было, приехав, выйти гулять на центральную улицу и здороваться со встречными: «Здрас-с-сьте-пожалуйста!» Местные млели от невиданного проявления этикета и ломали шапки…

- «Дары природы» еще есть? Мы его всегда так же звали, как и до революции - «Люлинский» - он купца Люлина был. Курнавинская булочная была в подвале, в конце как ее бишь… Сунь Ятсена тогда была, да сейчас их всех того… переименовали… Вторая Никольская, что ли? Да кафе там потом было, помню… Сейчас и не знаю, жив ли дом тот… Седовский магазин был в доме на «Шалопаевке», где антикварный и мужской одежды. Что ты! Да велик ли город был? Он же как колбаса! Новой Ямской, почитай, и не было! Окраина… Да с другого конца все, как положено: тюрьма, больница, кладбище… Химический потом построили с патефонным… Так на работу в него пешком ходили – транспорта не было. Велосипед – и то редкость… У монастыря рынок был. У Княгининского, на Воровского… Прямо вдоль ограды ихой… Не у КГБ, а того, что у оврага… Там разные нарядные штуки покупались. Сосед у нас Айвазовского купил. Настоящего. Там много чего наковырять можно было. А левее, к Никитской церкви, на спуске к Лыбеди, - Она ведь всю зиму не замерзала! В трубу ее потом закопали. И-и! А быстрая какая! – был угольный рынок. Угля много надо было. Нет, топили дровами. А то в самовары, утюги. Специально уголь продавали. И керосин там же. Самый дорогой уголь считался дубовый и кленовый. Березовый-то похуже. От него конденсат шел со временем. Электрических утюгов я вот до войны и не видела… А купались прямо в городе, на переправе, на Галейской… Туда тропинка по Козловому валу шла… Или прямо от нашего дома на Семашко недалеко. В пруду Кукушкином. Его засыпали, как гостиницу построили… А на лодочную за пристань и не ходили. Если только с компанией, когда постарше стали. Лодочная не запиралась. Пробовали – а толку? Там днем спасатели да комсомольцы дежурили, а ночью хулиганы собирались. Но не сорили… Все знали. Вот и не совались туда вечером… А когда реку чистили, так там и у собора все было мореным дубом завалено. Его народ растаскивал – печи им топили. Больно хорошие дрова из дуба-то... И платить не надо было. Так отдавали...

Иногда ее истории носили легкий бульварный налет:

- А вот на месте ВЗПО, - на Ременниках, - кирха стояла. Там была водокачка. «Фонтанкой» ее звали. Колодцев-то в центре и не было. Лужи там постоянно были. Мы детьми туда и не совались. Родители одних маленьких и не пускали. Там гусей паслось – море! А они злые – гуси-то… Фонтанщицу звали Марья Ивановна. Красивая была женщина! А любовь у нее была несчастная, и умерла она совсем молодой…

Закруглив историю столь фатальным манером, старуха всегда замолкала, шевелила губами, словно пыталась что-то вспомнить, но это ускользало от нее, и роняла голову, точно хотела выразить соболезнование, но не умела как… Признаться, зная, что МарьВаннами звали шарманщики своих обезьянок, я не очень-то верил в документальность этой картинки. Впрочем, как и многим другим. Но как-то случайным совершенно способом выяснилось, что эти персонажи были вполне документальными, и они прочно вросли в городской эпос того убойного, несчастного, но крайне живучего поколения… О некоторых, вроде послевоенного Бимбы (то ли затрапезном хулигане, то ли местечковом Робин Гуде), говорили все пожилые дамы, которых только я успел расспросить… Бимбу, как Бабу Ягу, никто не помнил внешне, или даже не видел, не мог точно описать, но о его существовании знали абсолютно все! Говоря о Бимбе, старушки томно закатывали глаза и откидывались на спинки тонетовских стульев. Так полагалось. Это была часть мифологемы. Это был культ. Но причину я так и не узнал. А бабушки уже не помнили. Я даже не знаю, как он выглядел, но полагаю, что в его внешности было много от одноименного героя фильма. Деяний и характера Бимбы история не сохранила. Но знать о нем полагалось.

Словом, персонажи были очень, очень реальны. Факт. О них требовалось рассказывать заскорузлыми, наивными штампами из фильмов Александрова и Пырьева. Эти повести были, как лубок. Простые, примитивные, но очень красочные и востребованные. Гравюрные мужчины походили на беспокойных Бов Королевичей, а женщины пересняты с блаженных монахинь из католических требников. Это был мир шалопаев и святых.

Марью Ивановну чтили. Упоминанием ее «страстей» и загадочной гибели грешили все, кто помнил то время. Все. Я слышал эту историю от двух библиотекарш, домохозяйки и боевого летчика-истребителя. Начало лапиды было сухим, как пролетарский газетный шаблон. Концовка была сродни библейской и имела варианты. Марье Ивановне полагалось гибнуть от родов, свинки и рожистого воспаления, изуродовавшего ее прекрасную внешность. Один раз она утопилась от несчастной любви в осеннюю ночь… Словом, легенда была короткая, яркая, но шансов не оставляла ни витязю, ни царевне… Эпос имеет свои недостатки…

Даты в памяти моей старушенции не удерживались, но последовательность событий была зацементирована подобием японского национального календаря, начинавшего новую эпоху каждую династию: «Это был год, когда Бобрян пристрелил Борьку Лебедева»… Я так и не узнал подробности той дуэли. Я не узнал содержания картеля, калибр оружия и место, но, видя мое отчаяние исследователя, меня успокоили, что Борька выжил, Бобряна не сдал, а оба они даже не погибли на фронте…

Часто случалось, что бабуля, как захудалый тюдоровский землевладелец, доказывавший в родовых рукописях свою значимость при дворе, с пеной у рта обосновывала свои моральные притязания:

- Мы куда образованней были, чем обычные женщины! У нас на работе своя машина была! Какая? Да полуторка обычная. Нет, открытая, без будки в кузове. Лавки были. Так мы каждую неделю в Москву в театр ездили! Нет… Асфальт до Москвы уже задолго после войны проложили. Обычная дорога. Грунтовая. Местами щебенка. Вот мы в театр и ездили. А машина нас на площади ждала. Да где там переоденешься?! Из дома в платьях ехали! Так… Одеколоном протрешь шею и уши перед спектаклем… Всё.

Бабка щебетала, подогретая памятным пафосом искусства Большого, а я себе представлял площадь, газик-полуторку, колесницу, пыльные уши провинциальных невест, ватки да пузырьки с «Тройным» и «Шипром», с мягкой нотой нафталиновой эссенции. Двести километров, паломничество в открытом кузове, тряская грунтовка, риск отита… Это было даже не уважение. Это был трепет. Кузница кадров! Фабрика характера! Что там Ломоносов, жевавший строганину и загребавший лаптями снежную крупу по санному следу?! Его путь был анизотропен! Он не имел физического, осязаемого территориального отката! Только вперед! Тут же было суровое, негнущееся желание смотреть один и тот де спектакль пять, десять раз подряд каждую неделю. Мельпомена! Рыдала ли ты, как рыдал над этим рассказом я?

- Я в молодости юморная была. Помню, после работы в госпиталь бегали, за ранеными ухаживать. Кто без руки, кто без ноги... Я все шутила над ними. Вас, говорю, тут прямо футбольная команда! Одиннадцать их было в палате-то.

Раз в неделю, по выходным, совместно с нанятой сиделкой, мы мыли (по ее терминологии «купали») бабку. Оснастив само корыто ванны хитроумными приспособлениями, позволявшими ей худо-бедно сидеть во время этой процедуры, я относил ее сучковатое, негнущееся тело, а она, доверчиво прильнув ко мне, увещевала:

- Зачем коту на улице гулять? Его кастрировать надо! А то принесет какой-нибудь сифилис! – она была твердо уверена, что венерические заболевания передавались, как инфлюэнца, от которой зачах Яков Свердлов...

Иногда она широкими вангоговскими плюхами пыталась подвести колею рта морковной помадой и, перемазав щеки и зеркало, игриво поглядывала туда, где, по ее прикидкам, должен был находиться я. Кто из них был большей мумией – пересохшая кокетка, или ее либидо, - оставалось непонятным.

После мытья старая размякала и розовела. Тема веселых болезней отступала до следующего воскресения…
Года через три мы таки частично поставили старуху на ноги. Она стала самостоятельно садиться в инвалидное кресло и мотаться по квартире, попутно обдирая мебель, сшибая углы и давя обувь. Она путала реверс, не запоминала габариты, но худо-бедно транспортировала свою тушку по просторам квартиры. Хотя самое страшное, что она сама стала пытаться опорожнять судно. Снайперский способ был ей чужд. Она била по квадратам…

Расширение теоретической зоны надзора и поражения разбудило в бабусе страсть к детективным историям. Старуха решила стать Джейн Марпл. После коротких следственных процедур по упрощенному судопроизводству стало считаться хорошим тоном обвинять сиделок в краже старых носовых платков, растрате туалетной бумаги, подмене ее нежнейшего сатинового нижнего белья обносками, выпивании десятков сырых яиц за один прием, тайном съедании сырыми мороженых пупырчатых бройлеров из морозилки…

Решив, как римская матрона, что она должна строго контролировать ведение хозяйства, бабуля стала шпионить за всем и всеми. Шпионила она наощупь, медленно, скрипуче, неотвратимо переваливаясь по квартире в своей коляске на спущенных шинах… Если бы рабби Лёв был родня Немезиде, его Голем в чине сержанта выглядел бы именно так…

Как-то раз вспомнила, что во времена всеобщего дефицита, еще до выхода на пенсию, она купила коробку спичек. Мысль, что от коробки должна была оставаться как минимум упаковка, терзала ее. Следствие было лаконичным, как решение «тройки»:

- Илюха! Куда дел спички?! У меня запас был!

Это был шестой или седьмой обвинительный акт за тот день, поэтому я не стал тратить время на адвоката:
- Да на кой хер мне эти спички, если у меня зажигалка?

Бабуля впала в логическую истому:

- Вот и я думаю… Зачем тебе спички?

Ночами она могла начать патрулировать квартиру на своей танкетке, вооружившись туристическим топориком. Иногда пробиралась к моей кровати и беспардонно шарила по ней:

- Куда блядь подевал?! Куда она подевалась?! Успел?! Выпустил?!

- Кого? Куда? Вы хоть представляете, сколько времени?

- Соседку! Я слышала, как ты ее ночью впустил! Знаю, что ты ее по ночам сюда таскаешь! А она и рада, что кавалера нашла!

Я вспоминал алкашку-соседку на пару лет младше моей бабули, ее трясущуюся голову и анекдоты среди жильцов дома о ее былых похождениях, закончившихся в венерологическом диспансере принудительным лечением. Последняя соседская гастроль закончилась, думаю, еще в годы моего детства, но как доказать следствию свое алиби? Ситуацию следовало разрулить быстро и немедленно, ибо спать хотелось очень:

- Да на кой черт мне эта кочерга старая, когда молодые косяками ходят?!

Бабка давала сбой, хотя затруднение длилось доли секунды:

- Да ведь вам, мужикам, опытные-то лучше!

Иногда в ее дремотных мозговых закоулках случались просветы. И детектив отступал, сменяясь историями, полными странного лиризма…

В Новый год, устав от «Огонька», салатов, слушая одновременно и телевизор, и бабкино камлание, сидя к ней вполоборота, я стал крутить в пальцах старый деревянный тубус для вязальных спиц. Я не очень-то ловкий престидижитатор, а потому тубус вырвался, попытался лететь в голову бабки, но я успел его поймать. Бабка или почувствовала перемену освещенности, или возмущение воздуха у ее лица. Так или иначе, она испугалась. Сообразив, что испуг был напрасным, она счастливо рассмеялась, отчего громко пукнула. Пукнув, страшно засмущалась и расстроилась. От смущения дико разволновалась. Волнение вызвало сильнейший криз. Проще говоря, до самого утра пришлось бороться с давлением, аритмией и фатальным огорчением старухи. Под утро ей стало легче, хотя она была еще очень слаба. Встряска эта что-то вскипятила, перемешала в ее голове, и она, оправившись окончательно от своего недавнего смущения, принялась рассказывать странную историю своего несостоявшегося замужества. Сидя в канаве убитого дивана, раскачиваясь, как шаман, уперев невидящие глаза в кисти рук, лежащие на ручке клюки, она вещала, медленно обсасывая слова: 

- Он красивый был. Видный. Хотя я и не обращала на это внимания. А может и обычный… После войны уже было… Он у нас на квартире жил, когда на курсах пехотных учился. Офицер. Квалификацию повышал. Так и познакомились… Пехотный… Я долго думала. За мной ведь все бегали. И получше его были. Кавалеров было – и-и-и! Потом решилась. Заявление подали. Нет, не у нас в городе. В Горьком. Его в Горький перевели. Он и квартиру там снял. Хозяйку квартирную предупредил, что с женой жить собирается. Та и комнату с двуспальной кроватью выделила, и белье дала, подушки там... А любил он меня сильно! Прямо скажем: страшно любил! На руках носил. Цветов передарил – пропасть! Перед отъездом конфет коробку приволок. Меня не было – он папе отдал. Он и с родителями моими хорошо… Вот и уехал он, помню… А дня за три до нашей свадьбы я к нему в Горький приехала. В Сормово вроде бы… У меня как раз отпуск был, ну и мы с ним условились. Пришла прямо на квартиру: адрес-то он мне сообщил. Письмом, наверное. Телефонов тогда мало было. А может и переговоры заказывали… Не помню точно… Приехала. С чемоданом. Хозяйка пустила меня сразу: он предупредил. Сам-то на дежурстве был. Хотел отдежурить до свадьбы побольше, чтобы потом что-то вроде отпуска было… Во-о-от… С хозяйкой чайку попили, языки почесали… Он-то сам поздно пришел. Устал сильно. Даже есть не стал. Просто чайку попили, да спать пошли. Я между нами подушку положила. Что бы не шалил. И предупредила его, что до свадьбы - ни-ни! Он заснул моментально. А я так всю ночь и не спала. Утром встала, пока он еще спал, вещи собрала, записку написала: «Любимая??? – так три вопросительных знака подряд и поставила! – Ты ночью не смог преодолеть эту преграду! Подушку! Ты не нашел сил! Так как же ты собираешься меня защищать, когда я стану твоей женой?!» - и уехала на вокзал, домой… 

- И что было потом?

- Он отпуск взял. Приезжал к моим родителям. Плакал. Уж как родителей уговаривал. Упрашивал. Что любит, говорил. Да только что их уговаривать, если я не согласна? Не стала я перед ним унижаться. Так и прогнала его. Зачем надо?

- Видели его после?

- Нет. А зачем? 

- А вы уверены, что правы были? 

- Конечно! Что ты болтаешь?! Как это не права? Зачем он такой нужен, муж-то? 

Бабка гордо замолчала, вывесив голову на костяшки пальцев. То ли ждала восторгов, то ли повторно переживала свой триумф. Молчали.

Я вышел на балкон. Снег на перилах сырой, противный. Еще не рассвело. Город пока в темноте. Мне нравилось, что в этот район не доходили все эти праздничные блестки. Да и этаж последний. Сам дом был в глубине дворов среди деревьев. Тихим ульем вязко гудела за домами дорога. Я закурил и стал искать на небе спутник. Почему-то так и не смог обнаружить ни одного. Даже самолеты не мигали. Даже звезда не упала.

 

Для добавления комментариев, пожалуйста, зарегистрируйтесь. Затем, войдите, как пользователь.

 

Меню пользователя

Авторизация



Кто онлайн

Сейчас 81 гостей онлайн

Лента новостей кино