gototopgototop
Главная Проза Поляков Илья Поцелуй в волнах

Последние комментарии

RSS
Поцелуй в волнах PDF Печать E-mail
Проза - Поляков Илья

Обычно от домов остается куча хлама. Кирпичи, битые стекла, гнилушки, ржавые гвозди... От этого не осталось ничего. Было чисто, точно и не стоял он тут добрых пару сотен лет... Только большая яма на его месте под будущий фундамент. Говорят, тут будет гостиница. Похвально. Все же центр, историческое ядро и все такое. Но мне жаль, что он исчез. Не уверен, что где-то сохранилась хоть его фотография. Вместе с ним, кстати, пропала и соседская развалюха, где жил художник. От соседской остался красный уличный шкаф для газовых баллонов. Теперь он, мятый, ржавый и гулкий, валялся у ограждения, за вагончиком сторожа.
От дома, как напоминание для посвященных, осталась только характерная выбоина на асфальте. В форме груши с листочком на черенке. Эта выбоина была чуть правее порога. Выходишь из дома – и вот она. Где-то на метр вперед. Серая. На дне всегда немного грязи и пара почерневших дубовых листиков. Вокруг дома было много толстенных дубов. Вроде на некоторых даже висел запрет на рубку. Сейчас же был только котлован, и ряды свай щетинились на его дне. Стоит копер, кран и два экскаватора. Везде грязь и следы траков. А этот обрывок асфальта даже не заездили.

Сам дом был в форме буквы «П». Ногами, подошвами в центр. Два этажа. На перекладинке, со стороны оврага, следы четырех полуколонн. Коричневая краска. Подведенные синим фингалы окон. Деревянная обшивка наружных стен. Внутри лепнина, резанная неровными дольками поздними перегородками, высоченные потолки. Побелка и паутина. Пыль и дранка. Правый вход - на первый этаж. Левая дверь – на второй. На втором никто не жил – потолки обвалились. Жилой первый. Длинный, метров тридцать, коридор. В конце коридора стекла в одинарной битой раме, грязные, до состояния окна в вокзальном сортире. Дохлые пауки в своих сетях. «Воронья слободка» в начале двадцать первого века. На стенах двуручные гомерические бельевые корзинки, ржавая тень велосипеда и цинковые тазы. Слева по коридору два сортира и три умывальника. Один нужник оклеен изнутри розовыми обоями и снабжен красной лампочкой. Этим розовым кабинетом квартиранты имеют право пользоваться только от безысходности.

Пять дверей в коридоре слева. Четыре двери на правой стороне. Говорят, в сталинские времена в доме было общежитие офицеров. Отопление печное. Печи от старости прямоточные и ни хрена не греют. Уличная дверь никогда не запирается – не предусмотрено конструкцией. Полсотни налево метров – станция юннатов. Тогда еще не пускали. Позднее стали водить экскурсии. Друзья работали ночными сторожами. Мы ходили нелегально. Очень нравилось. Детское восприятие садовников еще не испортила взрослость.
Напротив парадного фасада дома тесовые дровяные сараи. В любой из сараев можно пройти, не отпирая двери – не стены, а кариес. Под фасадными окнами какие-то лохматые цветы. Вокруг сараев – одуванчики, крапива и две липы. Прямо – лесенка, смотровая площадка и музейная экспозиция «Старый город». В музее к витрине прибита сотенным гвоздем пластинка Вари Паниной «Маруся отравилась». «Голос моего хозяина». «His Master’s Voice». Обаятельный Ниппер вверх головой.

Левее от выхода - одноэтажный бревенчатый домик местного художника. Художник часто пьян, социально и политически подкован. Похож на отставника. За домом художника – кафе в бывшем общественном туалете, трансформаторная будка и древний городской вал. На самой верхушке вала странный одинокий металлический столб. Столб явно моложе вала. Вокруг столба вытоптан пятак. Народ любит пить пиво и обозревать древности. Как-то друзья, вместо которых я снял комнату, ночью вытащили на вал кресло-качалку и смотрели на звезды. Двое милых, добрых долговязых филологов на фоне ночного неба. Серебристый столб. Что может быть лаконичнее и целостней этой картины?

За самим домом две церкви и шатровая колокольня. По праздникам какой-то местный звонарь лупит в хрипловатые колокола единственный на все случаи перезвон. Учился на регента, вероятно. Но выпущен «за урослiемъ».

Воры.

Я тогда развелся с первой женой, а потому искал срочно и дешево жилье. Друзья предложили вместо них занять комнату. Выбирать не приходилось. Тем более что плата за аренду была чудовищно мала по сравнению с ценами в городе. Правда, и условия были не самые чудесные. Но как времянка вполне подходила. Вообще нас, квартирантов, две семьи и трое бобылей. Две семьи и я имеют отдельные комнаты. Двое квартирантов живут на площади крохотной дамы, обладающей сюсюкающим голосом и устойчивым запахом. Даму зовут Верочка, и она тут главная из аборигенов. Вообще, легальных жильцов в этой коммуналке полно. Они все родня друг другу в разной степени родства. Но все, даже старшие, подчиняются крохотной Верочке. Все имеют новые квартиры в нормальных домах, с газом и горячей водой, но сдают их. Сами живут в этой полулегальной хоромине. В пятидесяти метрах от их мирка каждый день ходят с экскурсиями туристы-иностранцы. Ни жители «Вороньей слободки», ни иностранцы не подозревают о существовании друг друга.
Все местные крепко пьющие. Все. Верочка частенько допивается до глюка. Глюк в ее маленькой голове помещается всегда один и тот же. Она резко распахивает дверь комнаты в коридор, выглядывает в него и кричит диким голосом: «Что?! Кто там?! Нет никого?! Да идите все на хуй!»

Моя комната сразу за Верочкиной влево по коридору. Перегородки между пеналами в коммуналке тонки настолько, что шаги кошки в соседней комнате слышны даже днем.

В свободное от белой горячки время Верочка в коридоре охотится на квартирантов. Она ловит их у туалета и обнимает своей, скрюченной подагрой, узловатой лапкой в районе колена (выше не достает – крайне мала ростом) и шепеляво, со свистом шепчет: «Квалтилант ты мой! Любимый самый мой квалтилант!» Иногда она в это верит сама и плачет от умиления и нежности. Тогда она рассказывает правдивые поучительные истории из жизни с обязательной моралью: «Вчера мальчишки приходили (два ее племянника из комнаты напротив) дрова пилить. Я им вина купила. Да мы все в месте все и выпили. Хорошо посидели! А дрова так и не распилили... Придется опять вина покупать...»

Все жители этого вавилонского угла бедны, как церковные мыши, но горды и честны, как короли в изгнании. Как-то, умываясь, я оставил достаточно дорогие наручные часы висеть на кране. Они провисели трое суток. Их никто не тронул. Когда я вспомнил про них, вернувшись из командировки, оказалось, что они висят на прежнем месте. При этом они даже шли – кто-то каждое утро заводил их. До того я жил в других коммунальных квартирах, больших и малых. Помню, как на общей кухне в одной из них, где кроме меня жила только семья из трех человек, из моей кастрюли, стоявшей на конфорке, пропадали недоваренные пельмени. Тут же могли принести найденные в общем коридоре медяки и спросить, не я ли потерял.

Техника.

Вся эта местная компания очень ценила местную культуру и технику. Из культуры и техники были цветной ламповый телевизор и проигрыватель грампластинок. Последний был стационарный механизм. Проигрыватель принадлежал Верочке. К проигрывателю прилагалась одна пластинка. На пластинке, уже изрядно заезженной, не заедала только одна дорожка, с песней, минуты на три. Тем не менее, каждую пьянку Верочка постоянно крутила эту пластинку. И эту песню. Они могли пить часа четыре подряд. И постоянно наслаждаться искусством. Учитывая толщину перегородок, я наслаждался не меньше их. С тех пор я ненавижу Боярского и его «Зеленоглазое такси».

Кроме музыкального пыточного аппарата, в квартире был телевизор. Старый, цветной, ламповый. Он ходил по рукам, так как играл роль финансового обеспечения в финансовых операциях внутри анклава пьющих родственников. Стоимость телевизора была фиксированной и всегда равнялась шестистам рублям. Индексации не было. В течение года телевизор кочевал из комнаты в комнату, меняя хозяев примерно раз в месяц. Каждый новый владелец платил прежнему шестьсот рублей и наслаждался новостями и сериалами до личного финансового краха. Далее залоговая схема кредита повторялась.

Валюта была довольно устойчива к внешним повреждениям (царапины на полироли воспринимались, как патина на китайской бронзе) и являлась, по сути, имиджевым аксессуаром. Но долго это не могло продолжаться – слишком долго телевизионный кредитный рынок не испытывал потрясений. И как-то случился крах. Телевизор чихнул и погас навеки. Его владельцами в тот черный отрезок времени были братья-мальчишки (так их все звали) – Верочкины племянники. Вызванный монтер только качал головой и разводил руками – слишком тяжки и обширны были возрастные изменения агрегата. Мальчишки загрустили. Я тогда видел реальный глубокий траур и чувство безысходности, которое даже не пытались скрыть. Умерла легенда.
Ушла эпоха.

Герцен.

Еще одной теткой мальчишек была тетя Галя, жившая в угловом нумере по правой стороне. Это была костлявая черноволосая дама со следами седой наледи на гордом челе. Ее постоянной одеждой служила белая хлопчатобумажная ночнушка, дополнявшаяся байковым цветастым халатом только в сильнейшие зимние морозы. В остальное время тетя Галя привидением порхала по коридору и экзаменовала квартирантов по истории дома. Сама история сводилась к сакраментальной фразе: «Из этого дома Герцен увез невесту! Как гусар украл!» Знание этой исторической подробности считалось среди квартирантов обязательным.

Пожары.

Состояние проводки было просто плачевным. Учитывая протекающую крышу, обвалы на втором этаже и постоянный обогрев комнат ворованным электричеством (на штатные дровяные печи надежд не было по причине руинизированности оных), а также отсутствия природного газа примерно три раза в год, в глухозимье, дом горел. Приезжали пожарные расчеты (пожарная часть была в ста метрах, за церквушками), отрубали электроснабжение и топили дом сверху донизу.

Я всегда заставал только последствия. Выглядело это так: темный коридор с неясным пятном слепого окна на противоположном конце, распахнутая входная уличная дверь, иней на стенах. На полу сплошные лужи, кое-где уже схватившиеся морозом. Пахнет пожарной пеной и дегтем. По коридору, кутаясь в красную шерстяную кофту, в двух платках – пуховом сером и цветастом набивном, – ходит взад-вперед Верочка. Монотонно, как часовой. Туда-сюда. Туда-сюда. Под ее резиновыми калошками хрустят и чавкают лужи. Верочка тихо, монотонно матерится. Матерится просто так. Без согласования. Без спряжений и лиц. Негодует.

Инкогнито.

В одной из комнат живет Лена. Тоже какая-то родня всем. Но, в отличие от родни, абсолютно нормальная и непьющая. Крайне религиозная. А потому всю свою жизнь посвятила служению своей странной большой семье. Она их воспитывает, сдерживает, наставляет. Она является мозгом и официальным представителем семьи-квартиры во всех делах. Она и нянька, и стряпчий. Все относятся к ней с почтением, как к мифологическому сознанию. Квартиранты поинтеллигентнее зовут за глаза Лену Соней Мармеладовой. Двое квартирантов и все «честные» жильцы не знают, кто это такая.

Её муж Сергей, напротив, – полное соответствие сложившемуся антуражу. Типаж постояльца ЛТП в брежневские времена. Никогда не сидел, но приблатнен и пытается цитировать Есенина. Любит показать свою ученость квартирантам помоложе и их гостям. Топырит пальцы. Говорит, перемежая фразы шумным цыканьем и резкими вдохами сквозь сжатые зубы. Координация движений слегка нарушена.

Ко мне заходила девушка, работавшая переводчиком в совместном гуманитарном фонде. Она чем-то приглянулась мужу Лены. Бедная девушка постоянно сталкивалась с Сергеем, выходя из уборной. Не обращая внимания на неловкость ситуации, Сергей вставал в оперную позу и вопрошал интонациями Роберта, герцога нормандского: «Кто ты, прекрасная незнакомка?! Инкогнито?» Прекрасная незнакомка смущалась и норовила проскользнуть в комнату под защиту двери с дерматиновой обивкой. Сергей кричал ей в спину: «Не постигаю!» И так каждый раз. Но однажды Сергей, увидев мою гостью, всплеснул руками, хлопнул ладонями по ляжкам и заорал радостно: «Инкогнито, ты мое, инкогнито! Еб твою мать!»

Тетя Паня.

Самой старшей обитательницей «Слободки» была мать братьев – тетя Паня. Тихая бабушка. Всегда и всем очень добро улыбающаяся. Всегда тихая. Всегда кроткая. Всегда всех жалела. Она и водку так же пила – тихо и стеснительно. Очень часто тетя Паня приводила домой бездомных детей. Отмыв и накормив их, отпускала восвояси. Для самой себя же она собирала на центральном колхозном рынке подпорченные фрукты и тщательно их сортировала в коридорном умывальнике, аккуратно сточенным ножиком вырезая гниль и червоточины.

Летом Паня обожала греться на солнышке, сидя на рассохшейся ступеньке у входа. Крыльцо вообще у всего дома служило и залом, и парадной комнатой, и клубом по интересам. Там никогда не спорили, не ругались. Просто тихо и мирно сидели, подворачивая бока жаркому солнышку, когда оно было. Напротив крыльца и была та ямка в форме груши с листиком на черенке. Серая. На дне всегда немного грязи и пара почерневших дубовых листиков. Когда стояла жара и все в округе пересыхало, бабушка Паня регулярно наливала в ямку воду, чтобы местные сизари и воробьи могли напиться и искупаться. А сама тихо любовалась их задиристой возней, сидя на своем любимом кривом крылечке.

Курск.

Когда я немного оправился от развода и всей сопутствующей лихорадки, пришла пора менять жилье. Но тут на работе услали в командировку, где я проторчал недели две. Вернувшись, я начал хлопоты по переезду. В бегах и суете как-то не сразу и понял, что состав жильцов немного сократился. Оказалось, что тетя Паня пропала. Почти сразу, как я уехал в командировку. Дня через три ее тело нашли в овраге, в кустах. Людей привлекла возня собак. Сунулись – а там тетя Паня. К моему приезду ее уже похоронили. По социалке. На ее похороны из местных никто не ездил.

Меня, собственно, видевшего в жизни уже всякое, это как-то здорово тряхнуло. Не знаю почему, но мне искренно было жалко этого тихого, маленького человека. Мне зачем-то хотелось знать подробности, обстоятельства происшествия. Пошел к другу – заву отделением в судебке, на работу: «Марк, тут неделю-полторы назад бабульку нашли в овраге у стадиона в центре. Не в курсе, что там случилось? Честно говоря, бабулька позволяла крепко. Но знакомая. Любопытно как-то. Добрая она была. Должна была точно через вас, областную, проходить.» Марк удивлено глянул на меня: «Илюша! Друже! Да этого добра тут столько проходит! Они ж как хворост бывают навалены! Им диагноз по карману можно ставить! Хлопнешь по грудному – а там аптека! Они всегда себе почему-то чуть-чуть в фанфурике на опохмелку оставляют! Но разве их всех упомнишь?»

Так я и не узнал, что там и как случилось. А дня через три ко мне после работы забежал товарищ, преподававший неподалеку в педагогическом. Мы попили пивка и, сидя на месте, любимом тетей Паней, мирно покуривали. Напротив нас прелым пепельным цветом маячил в зарослях сирени и чубушника гниловатый домишко местного художника. У самой его стены в пучках зелени виднелась алая тонзура ящика «Огнеопасно». Мы вспомнили, как год назад, когда погибла подводная лодка, тутошний художник, похожий на отставника, крепко запил. Через неделю запоя он оклемался, выволок в палисад этюдник и принялся демонстративно творить. Нарисовав маслом нечто, он выставил холст на всеобщее обозрение, водрузив его на крышу газового ящика. Подошли ближе. Через все поле холста, рыча, вытянулась грязная штормовая волна. Небо свинцовой неизбежностью висело над буйным морем. Сквозь тинистую пену волн смутно виднелись очертания рубки подводного судна. Перископ был сломан, как ветка тополя и висел на бессильных проводах какого-то такелажа.

Помолчали. Почесали затылки. Товарищ вдруг начал рассказывать: «Тут лет семь назад в одном селе... Блин, название из головы вылетело... Собственно, я там и был-то до того всего один раз еще мелким, пацаном... Наша вотчина. Родовое гнездо. Оттуда вся семья деда папеньки. Еще до революции уехали. Но в том доме и сейчас наша какая-то дальняя родня живет. Мы там лет шесть-семь назад всей родней там собирались. Друг друга в большинстве и видели первый раз в жизни. Те, что постарше, еще как-то других опознавали. А я и по фото не смог бы. Ну, знаешь, такие посиделки бывают хоть в раз в жизни у каждого. Когда со всей страны и все такое... Так вот. Здоровенный деревенский дом, еще крепкий. Говорят, в коллективизацию даже раскулачить собирались, да что-то вроде пронесло. Ну и вход сбоку, через крытый двор. Уж не знаю, какой тип дома у этнографов числится, но там в округе все такие. И вот как войдешь во двор, справа, над мостом, висит здоро-о-вая картина. Её мой прадед, или прапрадед, с первой ярмарки в Нижнем приволок. Стало быть, 1896 год или когда там? Да, вроде 96-й. Такая... Из серии «Гей, славяне». Такие картины на всех ярмарках маляры малевали и крестьянам впаривали. Народу нравилось, видимо. И денег-то что-то по легенде отдал за енто чудище прилично. Самое смешное, что картина и в дом-то не влезла. Так с тех пор перед сенями над мостом и висит. «Поцелуй в волнах» называется. Название и год на ней написаны на обороте, на подрамнике. Словом, такая здоровая дураковина. Сам не знаю, как мой предок с самого Нижнего на телеге это добро тащил. Или упорный, видать, или к прекрасному тянулся. В ней метра четыре в длину верных. Ну или пара саженей, ежели на старорежимном. Ну волны там... Под Айвазовского. Девятый вал и все такое. Зелень, волны, рок и людское отчаяние. Суровая непогода и прочая природа ей под стать. Ну видно, понятное дело, что даже не ученик малевал, а маляр. Во-о-от... Ну и средь этих волн, по колено в воде, две голых фигуры стоят, целующиеся. А вокруг них брызги и суета. Такой вот наш семейный скелет. Жаль, в шкаф не влез».

 

Для добавления комментариев, пожалуйста, зарегистрируйтесь. Затем, войдите, как пользователь.

 

Меню пользователя

Авторизация



Кто онлайн

Сейчас 152 гостей онлайн

Лента новостей кино