gototopgototop
Главная Проза Поляков Илья Однажды ненаписанная книга. Отрывок.

Последние комментарии

RSS
Однажды ненаписанная книга. Отрывок. PDF Печать E-mail
Проза - Поляков Илья

Дети гор

Город набит крупным фаршем. В нем участки убогих хибар чередуются с пучками высоток. Две трети районов, усыпанных частным сектором, по генеральному плану, утвержденному еще в 1935 году, подлежат сносу. Но масштабный извод частного сектора прекратился за год или два до окончательного подписания этого самого плана и совпал с идеологическим разгромом конструктивизма. Пока изобретали новый стиль о застройке забыли. Поэтому господствует печное отопление - закон не разрешает монтировать газовое, как бесперспективное.


Архитектура города вообще имеет лоскутную внешность. Избушки, красный кирпич теорий Корбюзье, кочки бетонных многоэтажек брежневских времен. По скоплению хрущевок угадываются военные городки. В центре, впрочем, трофейными немцами богато насеяно послевоенного ампира и голубых ёлок..

Я снимаю половину удивленного домика с косыми бровками, по самые губы прикопанного в землю. Моя половина дальняя. Ближнюю арендует семья, живущая продажей пирожков на вокзале.

Через месяц ко мне присоединяется институтский товарищ. Мы тихо пытаемся закогтиться в городе. Очень трудно с работой.

В двух шагах университет. Квадрат улиц Мальцева, Тимирязева, Ермака. С четвертой стороны поджимает больница. На пятачке между улиц густо начирикано переулков. Есть повод для гордости. Переулок, на котором стоит наш дом, единственный носит нейтральное имя академика Тимирязева, как и улица. У остальных прозвища довольно зловещие: Тесный, Тёмный, Короткий, Больничный, Могильный...

Через пару домов огромный сарай морга. Вывесок и афиш, понятное дело, на нем нет. Просто высокий брандмауэр красного дореволюционного кирпича. Две вентиляционные трубы от древности растут в разные стороны. Чтобы избежать катастрофы, их связали вместе перекинутым через конек стальным тросом. Все гости находят наш адрес именно по этим трубам — иначе обнаружить неприметный переулок среди этой окрошки почти дачных скворечников крайне сложно.

Комната одна, но нас устраивает. Печка жаркая, с плитой. Что бы много не возиться, готовим один раз в день нечто среднее между первым и вторым. По нашей терминологии «кристаллический суп». Со временем получается даже вкусно.

Из спальных мест - кровать и раскладушка. Днем раскладушка прячется в угол за старый ломберный столик, на котором стоит дежурная электрическая плитка и ютятся кастрюльки.
Невидимость второго спального места бодрит нашу соседку. Она месяц носит пирожки каждый вечер. Принесет, постоит, вздохнет и уйдет молча. Мы съедаем гостинцы и громко хвалим повариху. Перегородка в доме такая, что в той половине слышно все. Повариха за стеной отзывается: «На здоровье!» Но интрига остается.

Наконец, соседка решается. Помявшись дольше обычного, проговаривает скороговоркой: «А правда, что вы вместе на одной кровати спите?» После сразу убегает красная, как Родина в Первомай, так и не дождавшись ответа. Мы переглядываемся и громко хохочем. За стеной фырканье: «Жеребцы! Чего ржёте! Дураки!»
Так ушла эпоха пирожков.

Сортир на улице в конце одичавшего огородика. Бегать туда дальше, чем в чулан за дровами. Но выбирать не приходится. Возле нужника стоит огромный сугроб. Мы в шутку прозвали эту гору снега «Аскольдовой могилой». Гости переняли. Очень быстро топоним стал общеупотребительным.
Весной, когда стал сходить снег, из сугроба вытаял здоровенный черный памятник. С белой эмалевой стершейся мулей, без фотографии. Безымянный.

Через забор, в соседнем доме, держат большущего кавказца. Псина ужасно любит запрыгивать по поленнице на крышу сарая и контролировать обстановку. Иногда к собаке присоединяется грязная кудлатая коза. Они подолгу смотрят в какую-то точку мира, абсолютно неподвижные. Потом так же дружно уходят, точно сделали важное дело. Мне кажется, что прежде, чем спуститься с сарая, они печально вздыхают. Дети гор.

Ещё через пару месяцев, когда робкая мать-и-мачеха сменилась наглыми одуванчиками, коза перепрыгнула в наш двор и сожрала мою свежевыстиранную футболку, висевшую на веревке под окнами.

Вечером того же дня пришла хозяйка и попросила освободить дом. Она наконец-то нашла покупателей.



 

Тайна

В ЖЭУ, в сарайке через дорогу от моего двора, работает плотник Витька. Большой такой мужик. Габаритный. Мы частенько с ним перекидываемся парой-тройкой фраз, абсолютно ничего не значащих. Так... О погоде, о жизни. Это наша взаимная вежливость и дань пейзажу.

Я присаживаюсь покурить на лавочку у его мастерской на правах хозяйского приятеля. Витька не обращает на меня внимания. Он продолжает сортировать доски под навесом. Взяв в руки некоторые из них, улыбается: «О, тёпленькая».

Я тайком просовываю руку за решётку и щупаю доски. Все сухие. Но некоторые действительно тёплые, точно с подогревом. На улице глубокий октябрь.

У моего студенческого товарища глухонемые дедушка и бабушка. Маленькие, седенькие, точно кукольные. Дети и внуки знают азбуку глухонемых, потому ловко болтают с ними на пальцах. Другим, незнакомыми с их языком, бабушка и дедушка заглядывают в лицо, читая по губам. Они близорукие, поэтому подходят близко. Без очков издалека могут не расслышать. При этом у них удивительно добрые лица. Они и в самом деле очень добрые.

Навык глухонемых позволяет им оценивать людей с первого взгляда. Они лучшие психологи, чем все светила мира. Их нельзя обмануть. Они чувствуют всю подноготную до донышка. Жаль, что не могут объяснить как.
Если встретят незлобивого человека, расцветают сами и начинают суетиться, стараясь угодить во всём. Тот же навык чтения скрытого позволяет им быть удивительно чуткими и ненавязчивыми.

После того, как я увидел их первый раз, я чувствовал себя счастливым болваном. Ходил и улыбался, как идиот, до позднего вечера. В тот день в моём сознании мир впервые оправдал себя.

Вторая была бабушка моей первой жены. Абикай. Полная, подслеповатая татарка. Плохо, с пришёптыванием говорящая по-русски. У нее удивительно добрые руки и стеснительная улыбка. Её страшно расстраивает, когда кто-то ссорится. «Не надо» - говорит она. На всё остальное есть воля Аллаха.

Мы развелись с женой много лет назад. Абикайка умерла чуть позднее. Я и видел-то её всего раза три в жизни. Но до сих пор улыбаюсь, вспоминая. И мне становится тепло и грустно. Там. Глубоко. Где, как говорят, должна жить у человека нежность. Или то, что планировало называться душой.

Я иду по трассе в Питер из Нижнего. Где-то чуть-чуть за Тверью. Уже поздно и надежды, что посадят, нет. Кручу головой, выбирая место для ночлега. Но так лень разбивать палатку!

Впереди останавливается кургузый Гольф. Выходит парень, чуть старше меня. Начинает перетряхивать багажник. Как оказалось, для моего рюкзака. Сначала не хотел брать. Мало ли. Потом рассмотрел, что вроде один и без засады. Остановился. Он тоже до Питера. Там друзья. Традиционная ежегодная пьянка.
Разговорились. Уже не помню, о чем болтали. Просто волна совпала. Точно друзья много лет.

Миша. Миша из Твери.

Рано утром в Питере. Ему в сторону Петергофа. Мне на Заневский. Прощаемся. Неохота расставаться. Мнемся оба. Миша приглашает к друзьям. Побухать. Обещает море водки и девчат. Ужасно соблазнительно, но отказываюсь. Боюсь, что такой момент испортится... Может тогда я потерял офигительного друга. Но я это помню. Или я так это помню. Очарование момента.

В гости к знакомой девчушке. Тот редкий случай, когда реально друзья. Без задней мысли. Правда есть тонкость. Она замужем, но муж в командировке. Я женат, но жена захандрила и отказалась ехать. Ситуация со стороны хрестоматийная. Поэтому её бабушка делает стойку и, кажется, намерена биться за репутацию внучки.

Мне, на самом деле, даже при самом фантастическом раскладе совсем не до растления. Жуткий остеохондроз. Но бабушка пожила и знает о коварстве многое.

Тут-то меня и простреливает. Падаю на колено. Бабушка охает, трясет передником и просит не двигаться. Начинает нашёптывать... Спрашиваю, что она затеяла? Заговаривает, оказывается. Бабушка известная деревенская знахарка.

Удивительно, но боль отступает. Распрямляюсь. Среднерусская цигун...

Отшептавшись, старуха добреет, ласково шлепает рукой по лбу и зовёт пить чай. Пьём до темноты, слушая её забавные истории из прошлой жизни. Они очень добрые. Но по-своему грустные. Многие и сейчас помню слово-в слово.

Я еду в метро. Середина дня. Напротив, чуть наискось, в самом углу, сидит девушка с прозрачным взглядом постороннего. В руках букетик васильков. Самых обычных полевых. В меру растрёпанных, в меру ярких. Наверное, самых первых васильков в этом году. Девушка счастливо улыбается очень добро и очень трогательно. Чуть грустно. Я улыбаюсь вместе с ней. Мне кажется, что я знаю её тайну.


Осечка 


У матери, на бывшей работе, бабенки-намотчицы гадали кроссворд. По вертикали. Огнестрельный конфуз. Шесть букв. Третья «е». В результате я полтора часа вынужден наблюдать, как они пытаются вставить слово «пердеж». Вот в такие моменты и приходит гордость за страну. Сцуко.


Мать Тереза и счастье 


У товарища интересная такая девушка-второкурсница. Иногда, ради развлечения, он её подпаивает. Причем в процессе главное не мешать даме самовыражаться. Технология отработанная. А уж Лилёк не подкачает. Крайне самовыражливая девица. До бурноты...

Мы сидим на кухне и пялимся в окно, как в телевизор, сквозь герань. У нас кофе и сигареты. У девушки сухенькое. Она не курит.

Лилёк разошлась. Лилёк любит весь мир.

«Когда я стану богатой, я обязательно сделаю что-нибудь классное. Понимаете? Я куплю каждому из вас по кожаной куртке! Нет! По две кожаных куртки!»

Лилёк задыхается от собственного масштаба и начинает осторожно плакать. Кажется, она только что бездарно растратила молодость.

Приятель, не обращая внимания на даму, затягивается, подпирает щеку рукой и мечтательно смотрит на куцый тополь: «Блин... Если разбогатею, закажу какой-нибудь уродский клип по телевизору... Мерзкий, попсовый... И пусть он целый год идет каждый день в одно и то же время, посреди какого-нибудь модного сериала.. Да... Один и тот же... В одно и то же время... Каждый день... А внизу бегущая строка: «Дорогой Володенька поздравляет себя самого и желает себе всего самого наилучшего!» И что бы он всю страну заебал!»


Позади Москва!


Что я слышал самого страшного в своей жизни? Самого безысходного? Ну как сказать... Парни стоят у гаражей и вроде как хотят идти к Витьку собираться на рыбалку. У него всегда общая хавка хранится и все теоретические вопросы решаются. Тут же любовница Витька отирается. Ну такая... Глубоко за тридцать. Детей нет, замужем не была. Не красавица, да и характер тот ещё... На последний шанс форы раз десять давали и ту просрочила... И она понимает, что сейчас её домой отправят за ненадобностью, вот и ищет слова нужные.
Мучительно так ищет. Аж надувается, как торопится.. Старается... Но все что-то не то... Её это прямо пытает... И вдруг выдает... Резко так, но по нисходящей. Сдуваясь как бы... «Возьмите меня с собой, а? Я вам хоть в квартире уберусь...»



Постигая Конфуция

То ли поздний вечер, то ли ранняя ночь. Мы, три студента второкурсника, идем на стройку воровать фанеру и штапик. Были бы бурсаками — было бы проще. Вроде как по жанру положено. Но мы, как назло, учились в техническом вузе. А потому стеснялись страшно.

Готовились два дня точно. Нет, мы не вырезали масок из черного шелка, не чернили ваксой белых туфель, не скупали черных колготок в дамских отделах, не изучали меню, привычки и маршруты сторожей. Мы рассказывали байки. Про дядек и тёток, про знакомых и родственников, что ловко, или показательно бестолково, волокли с производства инструмент и станки, тряпье и запчасти. Храбрились. Но через два дня семейные предания закончились. Пришла пора творить уже свою, личную биографию.

И мы пошли творить.

Не то, что бы мы нуждались в этой фанере и штапике... Я вообще хабаром так и не воспользовался. Да и не собирался. А у Лебы эти листы, ну или две трети из них точно, так и простояли за шкафом в общаге до самого диплома. Просто они на стройке плохо лежали. А мы были студенты. Положено соответствовать.

На удивление все прошло гладко. Двое несли листы фанеры. Она тонкая и гибкая. Третий боролся с охапкой реек. Прохожие даже не оборачивались. И только дедок на вахте спросил, где взяли. Ответили поговоркой: «Шёл — нашёл. Украл — ушёл». Дедок встряхнул сединами и молодецки гаркнул: «Молодцы!». На этом официальная часть закончилась. Деревяшки стали пылиться в углу за мебелями.

Спустя какое-то время захожу к ребятам. Основная масса добычи так же стоит, но вырезан кусок, площадью с учебник Глинки для технических вузов. Приглядываюсь. Ага. Полочка в коридоре для «мыльных-рыльных» принадлежностей. Фанерка в горизонте, снизу упоры-подкосины из штапика. Заморачиваться с конструкцией не стали. Тупо в торец рейки вбили гвозди. Одна из подпорок треснула. Её не заменили, а аккуратно смотали бечёвкой. На конце веревки кокетливый бантик. Спрашиваю: «А что, рейку заменить - не судьба? У вас же этого говна, как грязи! Чего экономить-то?» Леба посмотрел на меня, как на идиота и снисходительно бросил: «Чудак! Гвоздь не пластичен!»

Спустя четверть века меняю обивку на старых стульях. Гвозди гнутся и отказываются лезть. Я постиг мудрость.


Молочные братья


Два родных брата. Самвел и Серёжа. Самвел старший и небольшой модульный молочный завод принадлежит ему. Сережа числится его заместителем и главным инженером. У курдов не принято бросать родню.
Оба старших сыновей назвали Гамлетами.

Все производственные вопросы решает только Самвел. От разговоров с председателями колхозов до приёма на работу дворников. Сережа главенствует лишь в одном сегменте бизнеса по-армянски. Он мастерски на собраниях коллектива изображает гнев и дует щеки, негодуя по поводу падения прибыли и безответственности работников. Некоторые верят. Хотя спектакли довольно детские.

Самвел говорит по-русски без малейшего акцента. Может копировать различные говоры. Только горбинка на носу и необходимость бриться дважды в день выдает в нем уроженца солнечного Еревана.
При этом Самвел заикается так сильно, что при общении с ним люди внезапно осознают, что слова «мусор», «муха» и «мудак» - однокоренные. С корнем «му».

Сережа путается в русских терминах и твердо знает только «молоко», «модуль», «металлолом». С остальным возникают проблемы.

Акцент страшенный.

При знакомстве представляется «Сырожа». А основные устойчиво выученные слова звучат как «маляко» и «метялялём».

Сырёже регулярно звонит жена — толстая некрасивая женщина с сутенёрскими усиками. Сырёжа капитулирует в самом начале разговора и жалобно кричит в трубку: «Ни нада, ахчи! Ни нада!»
Каждое утро Сырёжа с постоянством атомных часов рыскает по территории завода в поисках чермета. Низенький, толстенький, гордый. Походка приблатнёного подростка. За ним неотступно кряхтит кургузый трактор с прицепной двухосной тележкой. В тележку летит все. От ржавых болтов до растрепанных тросов, выдираемых, как коренья, из-под земли.

Внезапно Серёжа срывается с дорожки и зарывается в кусты. Чуть погодя вытягивает, как фокстерьер барсука, какую-то круглую желязяку из нержавейки. Долго вертит её перед глазами: «Кляпан. Из Прибальтика выписаваль. Два мисяца ждяля. Ни хера не падашёль!»

Одним размашистым броском отправляет клапан в кузов. Тот долго гремит и вертится, прежде чем успокоиться.

 

Для добавления комментариев, пожалуйста, зарегистрируйтесь. Затем, войдите, как пользователь.

 

Меню пользователя

Авторизация



Кто онлайн

Сейчас 127 гостей онлайн

Лента новостей кино